вторник, 24 декабря 2013 г.

Джордж М. Безнадежно одинокий король. Генрих VIII и шесть его жен

I
Мне думалось, что пылкость, с какой я когда-то ждал рассвета, навеки утрачена. Она жила во мне в детстве, в те времена, когда ночная тьма казалась врагом, а свет — другом. Луна, выходившая на небо днем, называлась у нас детской, поскольку мы предпочитали смотреть на нее при солнечном свете…
Восход принес облегчение. И в ясном свете мои ночные разоблачения Анны не превратились в глупости, как обычно бывает наутро с ночными размышлениями. Напротив, мои выводы стали еще более очевидными и определенными.
Анна была ведьмой. Она пропиталась злом, обретала в нем новые силы, злоупотребляла ими и злодействовала ради удовлетворения мелочного тщеславия.
Прошлая ночь принадлежала ей. Зато мне принадлежит утро. И до наступления грядущей ночи я должен убраться от ведьмы подальше.
* * *
Сезон охоты на оленей и косуль, мою любимую дичь, уже открылся, но мнимая беременность Анны вынуждала меня безвылазно торчать при ней. Неплохо будет вновь поохотиться, вспомнить веселые лесные забавы.
Ближайший лес, где в изобилии водились рогатые красавцы, находился в уилтширском Савернейке, в трех днях езды к западу от Лондона. Сэр Джон Сеймур, мой давний соратник, удалился в свой манор несколько лет тому назад и с тех пор служил хранителем тамошних королевских охотничьих угодий.
Я отправлюсь к нему, проведу несколько дней в Вулф-холле и спокойно обдумаю, что делать с обрушившимися на меня ужасными откровениями. Необходимо побыть в одиночестве. Да и видеть никого не хотелось. Нет, ради безопасности и удобства мне нужен слуга. Проверенный и надежный. Я могу попросить…
Из-за двери донеслись шаги. Я не спал сегодня в собственной кровати — вернее, вообще не ложился, — и Генри Норрис отправился на мои поиски. Да, мне мог бы понадобиться Норрис. Осмотрительный. Молчаливый. Преданный.
Я открыл ему дверь.
— Давайте-ка собирайтесь, — оживленно сказал я. — Сегодня я уезжаю на охоту в западные края и хочу, чтобы вы сопровождали меня. — И, увидев его изумленное лицо, добавил: — Всего на несколько дней.
Нельзя, чтобы наш отъезд походил на поспешное бегство. Кроме того, необходимо удержать Анну от дальнейших зловредных деяний. Я не знал пока, как поступить с ней. Мысли разбредались. Ночные откровения подействовали на меня ошеломляюще. Они меняли все, и теперь именно мне следовало скрыться под маской. Мне нужно время, время на восстановление сил и размышления — увы, скорбные. Тяжел груз моих лишений. Помимо жены я потерял невинность и простодушие.

* * *
Путь на запад проходил в молчании. Лучи заходящего солнца согревали и успокаивали меня. Скорее бы приехать на место! Я устал и давно мечтал о передышке.
На первую ночевку мы остановились в окрестностях Уокингема. В Ридингском аббатстве встретили нас благочинно (в отличие от обители Святого Свитина!). Нам предоставили удобные и чистые покои и пригласили присоединиться к вечерней службе в часовне. Мы так и сделали, и я испытал огромное облегчение, встав на молитву. Братья предложили мне провести службу, но я вежливо отказался. У меня не осталось духовных сил для этого.
На гостеприимный маленький монастырь спустилась ночь. Монахи молча разошлись по кельям. Приор Ричард Фрост благословил нас и проводил в наши комнаты. Потом он зажег там свечи и с поклоном удалился.
Одинокая свеча на пустом столе. Вот и весь свет, что у меня остался… Я лег на скромную койку и натянул грубое шерстяное одеяло.
Кромвель говорил, что монахи грешны, а мелкие аббатства погрязли в более страшном разврате, чем в обители Святого Свитина. Однако здесь жили в благочестии и монастырь содержали в порядке. Я возблагодарил Бога, даже если их праведность была исключением, ниспосланным моей измученной душе. В ту ночь меня душили слезы, я плакал из-за Анны, жалел себя. Я любил ее, но любовь обернулась дурным наваждением.
* * *
На третий день к вечеру мы добрались до Вулф-холла, проехав краем Савернейкского леса. Великолепные охотничьи угодья не пугали путников глухими дебрями и зловещим мраком под плотно сросшимися кронами старых деревьев; наш взгляд радовали светлые рощицы, перемежающиеся полянами и низкорослым кустарником. Вулф-холл, небольшой фахверковый особняк, расположился на вершине холма, подобный островку цивилизации в море зеленой листвы.
Самым примечательным в маноре был гигантский амбар с пристроенной к нему огромной голубятней. Закатные лучи красиво очерчивали строение, и на его фоне хозяйский дом выглядел карликом.
Эдвард Сеймур удивленно поджал губы, но встретил нас весьма достойно. Он вдруг сильно напомнил мне епископа Фишера. Оба они отличались аскетической худощавостью, сдержанностью и смотрели на мир испытующими близорукими глазами. Тот и другой говорили меньше, чем думали.
— Мы рады приветствовать вас, — сказал он. — Нам приятно, что вы решили почтить здешние края своим присутствием.
Распорядившись, чтобы о наших лошадях позаботились, Сеймур пригласил нас в дом. Мы вошли в темный приемный зал — в давние времена в нем принимали рыцарей, облаченных в громоздкие доспехи.
— Отец неважно себя чувствует, — продолжил Эдвард, — за последний год он — простите уж мою откровенность — стал совсем ребенком.
— Так частенько бывает, — пробормотал Норрис. — То же самое произошло с моей матушкой. Тягостное зрелище…
— Да, плачевное, — согласился Эдвард. — При виде отца у меня сердце кровью обливается. Но мы не теряем надежды, что он справится с недомоганием и станет прежним. Увы, Джон Сеймур, в сущности, умер, его место занял младенец, блаженный дурачок. Умом я понимаю, что это не его вина, но сердце противится. Я обратился за советом к нашему священнику…
— Из местного прихода?
— Да. Он давно знает нашу семью. И он сказал, что порой Господь вновь превращает нас в детей, перед тем как призвать в мир иной. Но я не сумел постичь его слова. Ведь Бог созидает, а не разрушает. Непонятно.
— Мне тоже, — вставил я.
Господь позволил мне обвенчаться с ведьмой и дал мне ребенка от нее. Все гораздо сложнее, чем кажется. Всевышний стал своенравным, и могущество дьявола укрепилось.
— Вы увидите его за ужином, — сказал Эдвард. — Увидите, каким он стал, и вспомните, каким вы знали его.
Сколько еще мучительных перемен мне предстоит выдержать?
* * *
Большой зал с двумя рядами окон, хотя и без верхней галереи, оказался единственным вместительным помещением в скромном доме. Ведь в давние времена строили без размаха. В обширном Савернейкском лесу любили охотиться рыцари, и они частенько заглядывали к Сеймурам в Сент-Мурс-холл — так некогда назывался их манор. Поэтому зал достойным образом обновили — поставили длинные столы, грубые стены заштукатурили, побелили и искусно украсили щитами и церемониальными мечами. Очевидно, с тех пор здесь мало что изменилось.
Тем сентябрьским вечером к ужину собрались всего несколько человек, и мы уютно расположились на одном конце стола. Во главе его почтительно усадили хозяина — Эдвард с Томасом привели его, поддерживая под локти. Я занял почетное место справа от него.
С виду он совсем не изменился. Рядом со мной сидел все тот же Джон Сеймур, с которым мы сражались во Франции и делили походные трапезы. Его лицо и глаза были прежними. Он сохранил внешнюю благообразность, поэтому казалось, что все его прочие достоинства остались при нем. Логичное предположение.
Его голубые глаза задержались на мне. Он прошелся взглядом по моим волосам, лицу, одежде.
— Кто это? — капризно спросил Джон.
— Наш король, — ответил Эдвард. — Он приехал поохотиться с нами.
— Король?
Он же знал меня, подшучивал надо мной, сопровождал на верховых прогулках.
— Король Генрих. Генрих Восьмой.
Джон кивнул, но в глазах его ничего не отразилось. Мне захотелось сказать: «Помните Битву шпор, в тот день вы лихо преследовали французов! Как они улепетывали!»
По лицу его блуждала глупая улыбочка. Неужели разум совсем покинул его? Нет, не может быть. Еще не все потеряно. Он жив, кивает головой и ужинает вместе с нами… разве мог сэр Джон бесследно исчезнуть? Он все тот же, мы просто не знаем, как пробудить его память.
— Ах, какие вкусные были вишни! — воскликнул он. — Вишни, вишни… у меня совсем их не осталось… Ни одной.
Он поводил ложкой по тарелке.
Словно ребенок… Время для него повернуло вспять. Но это же противоестественно. Мы умираем от старости либо угасаем в болезнях. Никто не может вернуться в детство.
— Сейчас все будет, отец, — послышался ласковый голос, и кто-то наполнил его тарелку кусочками моркови и пастернака и мелко порубленной бараниной.
Сеймур улыбнулся и погладил заботливую руку.
Я обернулся, но сперва не разглядел ничего, кроме белого головного убора да блекло-бурого платья прислуги.
— Вы очень любезны, милая, — заметил я, коснувшись ее пальцев.
Она вела себя крайне ненавязчиво, но, видно, дело свое знала.
— Едва ли помощь родному отцу свидетельствует о любезности, — ответила девушка, отстраняясь.
— Так это Джейн? — удивленно спросил я, глядя ей вслед.
— Подлые французы, — заявил сэр Джон. — Они устроили нам засаду. Все так же лезут на рожон. Но Папа каков! А новый… гораздо хуже Климента. — Он неодобрительно покачал головой, по-видимому не утратив былого интереса к политической жизни, и добавил с демонической усмешкой: — Говорят, он сосет пальцы на ногах.
Эдвард и Томас продолжали спокойно есть.
— Да, лижет свои копыта! — хихикнув, воскликнул сэр Джон так громко, что, казалось, охнули древние потолочные балки. — И кроме того, северная башня нуждается в починке!
Отсидев за ужином подобающее время, я вышел из зала. Слуги увели старого Сеймура спать, и я отправился в отведенную мне спальню. Там стояла узкая жесткая кровать, источавшая затхлый запашок. В шесть утра в ближайшей приходской церкви пройдет месса, и мне хотелось посетить ее. А пока я улегся спать, мысленно помолившись… о благополучии сэра Джона, Анны и себя самого.
* * *
На утреннюю службу мы отправились большой компанией — все домочадцы Сеймуров, за исключением сэра Джона. Месса прошла быстро и незатейливо. Священник, такой же невзрачный, как окружавшие его серые камни, протараторил положенный латинский текст. Должно быть, он служил здесь целую жизнь, таскаясь из жилой пристройки к скромному алтарю и обратно, не ведая о неожиданностях или превратностях судьбы. Тихий воин Христа стал героем уже потому, что продолжал исправно нести службу в этом унылом приходе.
Выйдя из церквушки, я взглянул на Джейн, младшую сестру Эдварда. Она была бледнее тусклого утреннего света.
— Вы прекрасно ухаживаете за отцом, — похвалил я ее. — Это неблагодарная обязанность, но вы исполняете ее с любовью.
Я не мог сказать ей, сколь опечалило меня умственное расстройство сэра Джона.
— Почему же неблагодарная? — удивилась она.
Ее своеобразный голос казался знакомым. Она говорила прерывисто, с легким придыханием.
— Отец благодарен мне, — добавила Джейн. — А я рада, что могу отплатить ему за то, что он вырастил меня. Не многим детям даются такие привилегии.
Привилегии? Вытирать текущие изо рта слюни и нарезать мясо впавшему в детство старику?
— И давно ли он так… изменился?
— По меньшей мере уж два года. Когда я впервые отправилась ко двору, с ним все было в порядке. Но ко времени моего первого отпуска…
— Так вы были в свите королевы? И вам пришлось оставить службу?.. — деликатно поинтересовался я.
— Да. Я служила принцессе Екатерине в ее последние дни при дворе.
Спокойно, без колебаний она произнесла титул Екатерины. Джейн ни от кого не отрекалась и никому не изменяла. В ее прошлом не было ничего позорного.
— Вы могли меня видеть среди фрейлин королевы до коронации. А недавно брат опять пригласил меня в Лондон. Но… я поняла, что мне лучше остаться с отцом.
— Почему?
— Он нуждается во мне.
Порыв свежего ветерка взметнул ее юбки и попытался сорвать головной убор. От ветра щеки Джейн порозовели. И все же она оставалась очень бледной. Рассмеявшись, она поправила полупрозрачную накидку.
Ее движения… смех… слегка прерывающийся голос… Я узнал ее: это та странная девушка, озаренная лунным светом, с которой я разговаривал в приемной перед коронацией Анны.
— Ваша дочерняя преданность весьма похвальна, — одобрительно произнес я.
Сэру Джону повезло. Стала бы так заботиться обо мне Мария? Или Елизавета, будучи наполовину ведьмой?
— Не так уж я преданна, — возразила она. — Ибо каждое утро и по вечерам молюсь о том, чтобы к отцу вернулся былой разум. Я не могу любить его сейчас. Старалась, но не сумела. Мне хочется, чтобы он стал прежним, я не могу смириться с его новым обличьем!
— Однако вы помогаете ему! — изумленно воскликнул я. — Ухаживаете за ним, нарезаете ему мясо…
— И желаю, чтобы он изменился, — закончила она. — Разве такое отношение подобает любящей дочери?
* * *
Целыми днями я с удовольствием охотился, и каждый вечер на нашем столе появлялись блюда из оленины или зайчатины. Седьмого сентября священник отслужил особую мессу в честь второго дня рождения принцессы Елизаветы, и все мы помолились, желая ей долгой жизни и здоровья. Каких-нибудь пару лет тому назад жизнь представлялась мне совсем иной. Я верил Анне, а старый сэр Джон был еще здоров. Теперь Сеймур пускает слюни и хлопает в ладоши, когда священник благословляет его.
А что теперь поделывает королева? Нет, я не желал это знать.
* * *
Насколько я понял, хозяйством в маноре заведовала Джейн. Она не только утешала отца и нянчилась с ним, но руководила слугами, следила за пасекой и молочными коровами, разбирала белье. Она срезала травы и сушила их на стропилах под темной, пышущей жаром крышей старого амбара, а затем прокладывала ими одежду в сундуках. Джейн занималась домашними хлопотами со спокойствием лунного света, и создавалось впечатление, что все у нее получается легко, без малейшего усилия.
Меня влекло к ней, в ее присутствии я чувствовал себя свободным и невозмутимым — я не испытывал этого с тех пор, как впервые увидел Анну. Изысканная кротость Джейн стала для меня целебным бальзамом, спасающим от ядовитого Анниного зелья.
Я упорно искал с ней встреч, но она частенько ускользала. Джейн призывали дела… То сэр Джон требовал внимания, то ветер разметывал по траве аккуратно разложенное после стирки белье, то кошка испуганно мяукала на дереве…
Однажды днем мне удалось найти ее возле ульев. Сеймур завел маленькую пасеку в нижнем конце сада, и Джейн окуривала дымом один из ульев. Руки ее прятались в объемистых кожаных перчатках, а голову и лицо покрывала полупрозрачная белая накидка… Такое облачение почему-то навеяло воспоминание о свадебном наряде. Джейн тихо напевала, словно убаюкивала пчел колыбельной. Я стоял в сторонке под грушей, наблюдая за этим любопытным и непонятным мне ритуалом. Жужжание в улье прекратилось, словно насекомые беспрекословно подчинились и уснули, услышав волшебную песню. Девушка осторожно подняла крышку и вытащила рамку. Ее заполняли восковые соты, поблескивающие золотистым медом: пчелы потрудились на славу. Тихо приговаривая что-то, Джейн вставила в улей новую пустую рамку.
— Спасибо вам за мед, — тихо проговорила она, — простите, что потревожила вас. Надеюсь, вы заполните новую рамку медом и сделаете запасы на зиму.
Она с факелом в руке направилась к следующему пчелиному домику, белая накидка взметнулась за ее спиной, и облачка бурого дыма усыпили обитателей второго улья.
Джейн казалась воплощением чистоты и невинности. Именно сейчас, когда я совсем отчаялся и уже думал, что могущество порока безгранично, на пути моем встретилась та, чья светлая душа излучала успокаивающее целительное тепло.
* * *
Дни отдыха пролетели быстро, слишком быстро. У сэра Джона была прекрасная свора охотничьих собак, обученных загонять косуль и оленей; гончие помогали нам отыскать куниц, белок и зайцев; а мастифы ловко выгоняли из укрытий вредных хорьков и горностаев, еще не расставшихся с летней шубкой. Как умиротворяюще действовали на меня наши утренние выезды, когда под лучами нежаркого осеннего солнца мы преследовали в лесу добычу!
Понятная и простая жизнь, очевидные для любого охотника радости жизни… Даже убийства казались безгрешными — ни признаний, ни поводов, ни вины. А после охоты нас ждал великолепный ужин. Душа освобождалась от страхов, улетучивались тревожные мысли, ничто не отвлекало от любимого занятия, от лука и стрел, от намеченной цели.
В те удивительные, пронизанные янтарным светом осенние дни никто меня не искал и сам я ни в ком не нуждался. Мне ничего не хотелось, кроме неспешной встречи нового рассвета, я наслаждался свободой и постепенно свыкся с тем, что узнал об Анне. Странно — ужас первого потрясения едва прошел, а человек уже смирился с внезапными переменами.
Когда закончилась наша последняя охота и загонщики начали разбирать кучи дичи, сортируя, что пойдет на потрошение, а что на выделку мехов и кож, мне уже казалось, что я всегда знал о ведьминской, порожденной дьяволом натуре Анны. Да-да, я и прежде постоянно опасался, как бы ее разрушительная сила не уничтожила меня и дорогих мне людей. Больше всего она навредила Уолси, Мору и моей сестре Марии, а теперь от ее козней могут погибнуть Екатерина, моя дочь Мария, Фицрой… да и сам я тоже… Вероятно, даже дочь Марии Болейн, Кэтрин. Анна способна погубить любого, кто, по ее подозрению, был мне родным и близким.
Что произошло во дворце за время моего отсутствия? Никто внезапно не заболел? Шапюи намекал мне об отраве, а я высмеял его страхи, сочтя их очередным незатейливым маневром, цель которого — избавить Екатерину и Марию от участи политических изгнанниц. Не удивлюсь, если именно упорство Екатерины, желавшей самостоятельно готовить себе еду, до сих пор сохранило ей жизнь. Что там Анна говорила о сопернице? «Я смертельно ненавижу ее, так же как и она меня». Смертельная ненависть… Да, она не шутила.
Но ради чего понадобилось столько смертей? Неужели ведьма стремится уничтожить всех? Или только избранных?
Счастливые дни в Вулф-холле неизбежно подошли к концу, и мне пришлось вернуться в Лондон, в Гринвичский дворец, где находилась Анна. Я должен избавиться от нее, раз и навсегда лишить ее власти и сковать ее волю.
* * *
На обратном пути я с мучительной ясностью понял, насколько заражена влиянием Анны вся моя жизнь, включая множество самых невинных предметов. После побега в Вулф-холл я пребывал в таком потрясении и замешательстве, что ничего не видел вокруг. Теперь я слегка успокоился, и передо мной предстала полная картина.
Вдали показалась огромная круглая башня Виндзора. Там однажды осенью, в день, подобный нынешнему, я пожаловал Анне титул маркизы. Моя гордость, моя радость за нее откликнулись ныне насмешливым эхом призраков, обитавших среди этих древних камней.
Перед нами бежала свора борзых… Грейхаунд Анны, Уриан, однажды во время охоты загрыз корову. (Уриан, любимчик дьявола! Она даже собаку назвала сатанинским именем, а я в своей слепоте ничего не замечал.) Тогда я вознаградил понесшего урон фермера и, одурманенный любовью, счел это особой привилегией.
Скромный придорожный храм с Мадонной в желтом облачении напомнил мне о желтых цветах и платье Анны в тот злосчастный день в Хэмптон-корте.
Неужели прежнего не вернуть и отныне все, что я увижу — дворцы, церкви, сады, — вызовет воспоминания, которые будут жечь меня, точно раскаленные гвозди? Если бы окружающие меня вещи очистились от скверны, то я избавился бы от половины мучительной боли.
 II

Вернулись мы тихо, и я не стал ничего сообщать гофмейстеру королевы. Единственный человек, которого мне захотелось увидеть, причем немедленно, был Кромвель. Затем я вызову Кранмера. Но сначала поговорю с Крамом.
Мы устроили совещание в его лондонском особняке. Он соседствовал с монастырем августинцев (ему вскоре суждено закрыться) и был расположен в удобной близости от Йорк-плейс. В отличие от владений Уолси дом Кромвеля выглядел скромным и непритязательным. Крам не давал пышных государственных приемов; смешно даже представить, что он пригласит на роскошный пир послов и влиятельных лордов. Однако его дом славился хорошей кухней, и редкие гости наслаждались изысканными блюдами и интересными для избранного круга разговорами… Так же бывало и у Мора.
Мор. Воспоминания о нем терзали душу. Я позволил им овладеть мной, надеясь, что постепенно их острота притупится. Иначе скорбь длилась бы вечно. Я все понимал, но приступы вины и печали истощали мои силы.
Мы сидели в уютной небольшой гостиной Кромвеля, окна которой выходили в обнесенный стенами сад. Три-четыре яблони еще гнулись под тяжестью плодов, хотя листва их успела пожелтеть. Груши и вишни уже обобрали дочиста.
— Нынче прекрасно уродились груши, — заметил Кромвель, в очередной раз улавливая мои невысказанные мысли. — Хороший теплый май способствовал бурному цветению, а последующие дожди крайне благотворно сказались на плодоношении.
Ливни и грозы хороши для груш, но губительны для ценных злаков. Бурное время не коснулось ничтожных, но унесло жизни Мора и Фишера.
— Отведайте-ка фруктовый эликсир, — предложил Кромвель, вручая мне маленький серебряный кубок с грушевым сидром.
Обменявшись пожеланиями здоровья, мы сделали по глотку. Вкус оказался мягким и тонким.
— Да, дожди пошли им на пользу.
Он отставил кубок и выжидательно взглянул на меня, прищурив темные проницательные глаза.
— Крам, последние две недели я охотился в западных краях.
Ему это наверняка известно — осведомители, конечно, добрались и до Вулф-холла, — но из вежливости мне следовало самому сообщить об этом.
— И добрая ли получилась охота? — с улыбкой спросил он.
— Более чем. Зайцы, олени, косули… каждый вечер мы до отвала наедались свежей дичью. Я успел забыть прелести охотничьей жизни. А вы, Крам, любите эту забаву?
— Да, предпочитаю соколиную охоту.
— Мне говорили, что у вас прекрасная коллекция ловчих птиц. Где же вы их содержите? Думаю, не в Лондоне.
— В Степни.
— Надо будет погонять ваших питомцев за добычей.
— С удовольствием.
Пауза. Вполне приятная, исполненная радужных надежд.
— Но сначала придется устроить травлю в дворцовых владениях. Нужно поймать одну птичку, взлетевшую слишком высоко. Напрасно ей позволили взмыть в небеса — следует подрезать птахе крылышки и вынудить спуститься на грешную землю.
Показалось ли мне, что его губы слегка дернулись, словно он подавил улыбку?
— Пожалуй, королева взлетела высоковато, — неторопливо, но смело предположил он.
— И если я допустил это, то в моей власти и оборвать ее полет. Крам, я хочу… нет, я должен избавиться от нее. Отныне она не жена мне…
Большего говорить не нужно; подробности слишком тяжелы. Краму достаточно знать о моем решении, причины объяснять я не стану.
— Вы хотите просто оборвать вашу связь или развестись? Каково ваше желание?
— Развестись. Прежде всего!
Крам приподнялся с кресла, и я кивнул ему, разрешая встать. Он прошелся по комнате, тихо ступая по прекрасному полированному паркету гостиной. Туда-сюда, взад-вперед. Приблизившись к окну, Кромвель коснулся пальцами большого глобуса, установленного на резные ножки, и крутанул его. Передо мной замелькали красочные очертания стран и морей.
Если в этом браке есть грех, доказывающий его недействительность, то мир сочтет, что вдовствующая принцесса оправдана и восстановлена в своих законных правах.
Екатерина… Здесь, в Лондоне, казалось, что она давно сгинула в тумане заболоченных низин. Разумеется, для меня эта женщина перестала существовать. Но для императора и Папы Англия была слишком далека, и они не видели большой разницы между Лондоном и Кимболтоном, полагая, что место заключения принцессы — просто замок в одном из графств.
— Вам придется вернуть Екатерину… — задумчиво произнес Крам, вновь крутанув глобус. — К сожалению, ваше величество, избыточное количество жен весьма обременительно.
Земной шар тихо поскрипывал на своей оси. Если прошлое всплывет на поверхность, подобно трехдневному трупу с речного дна?.. Нет, этого нельзя допустить. Но и с ведьминской натурой Анны смириться я не мог, ведь она вознамерилась убить меня.
— А что, если брак законен, но на королеве лежит грех? — прошептал я. — Если порок, скрытый роковой порок лишает ее права… — «принадлежности к человеческому роду», хотел я сказать, но не посмел — на королевский титул.
— Порок нравственного порядка? — оживляясь, спросил Крам.
В общем, продажу души дьяволу можно трактовать и так. Я кивнул.
— Воровство, лживость, притворство…
Казалось, он размышлял вслух, неодобрительно качая головой и отбрасывая каждый из пунктов как недостаточно веский.
— Ее называют великой блудницей, — тихо добавил я.
— Но сие может бросить тень и на ваше величество. — Его тон исполнился насмешливой самоуверенностью.
Опершись о подоконник, он выглянул в сад, где игривый ветер срывал с яблонь листья и они кружились, падая на землю. Отягощенные плодами ветви лишь величественно покачивались под его порывами.
— Нас такое решение не устроит, — продолжил он. — А вот отвратительный грех измены поражает лишь того, кто свернул с пути истинного, а не пострадавшего супруга.
— Да она нарушила все десять заповедей! — воскликнул я.
Тут Кромвель отбросил показное хладнокровие.
— Ваше величество! — потрясенно произнес он. — Невероятно… конечно же, вы не имеете в виду убийство. Королева никого не убивала!
«Нет, — мысленно возразил я. — На ее совести смерть Уолси, Уорхема, Фишера, моей сестры Марии, болезнь Перси… и до сих пор ее черная магия губит людей».
— Крам, разрушительная сила кроется в ее душе, — сказал я, не желая пока открывать все тайны.
— Так что же мы имеем? — удивленно спросил он, — Ведь по закону, по общему праву нашего королевства, осудить можно за преступные деяния, а не за мысли. Безусловно, вам, главе церкви Англии, ведомы высшие сферы бытия, где само намерение уже является тяжким грехом.
Видимо, он полагал, что благодаря ловкой лести возьмет верх в споре и разубедит меня.
Первая заповедь: «Я Господь, Бог твой… Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим».
Анна считала своим владыкой дьявола.
Вторая заповедь: «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно…»
Участвуя в христианских обрядах, принародно молясь, Анна нарушила ее. Она осмеяла Всевышнего.
Третья заповедь: «Помни день субботний, чтобы святить его».
Воскресения и святые дни она проводила в праздных маскарадах и пирах, славословя самое себя.
Четвертая заповедь: «Почитай отца твоего и мать твою…»
Анна испортила отношения с семьей, за исключением брата Джорджа.
Пятая заповедь: «Не убивай».
О, она убивала… убивала…
Шестая заповедь: «Не прелюбодействуй».
Вот прелюбодействовать Анна не стала, она была слишком тщеславна, чтобы отдаться кому-то, кроме дьявола… и горда. Луноликая Диана, этой заповеди она не нарушила.
Седьмая заповедь: «Не кради».
Она украла трон, украла коронацию и миропомазание, достойные лишь истинной королевы.
Восьмая заповедь: «Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего».
Господь запрещает поспешные суждения, злословие, ложные обвинения и выдачу тайн, кои мы обязаны хранить. Она не клеветала, но сама стала воплощением лжи, насквозь пропиталась ложью! Ее богом стал Отец лжи…
Девятая заповедь: «…не желай жены ближнего твоего».
Она желала чужих мужей. Сначала меня, потом Томаса Уайетта, Фрэнсиса Уэстона, даже брата своего Джорджа. Все они имели жен, однако она требовала от них поклонения.
Десятая заповедь: «Не желай… ничего, что у ближнего твоего».
Анна всегда с алчностью взирала на чужое добро, мечтая заполучить его. Я вспомнил ее настойчивые требования лишить Екатерину крестильной рубашки и королевских драгоценностей, просьбы отдать принадлежавший Уолси Йорк-плейс. Анна хотела иметь все это имущество только потому, что оно представляло ценность для ее врагов.
— Мысли обретают силу в деяниях, — проворчал я. — Должны ли мы ждать, когда убийца нанесет смертельный удар?
— Увы, должны, Сам Господь вынужден ждать… Кроме того, перед законом человек не виновен, пока не совершил убийства. Ваше величество… нельзя ли прояснить сложности, возникшие у вас с королевой? Я мог бы гораздо лучше помочь вам, если бы узнал подоплеку ваших намерений.
Нет. Приобщение к моим тайнам подвергнет опасности его жизнь. Эта ведьма способна пронюхать обо всем на свете.
— К сожалению, сие невозможно. Вам известно, что я должен избавиться от нее, развестись с ней, и этого достаточно. Найдите средства для моего освобождения! Воспользуйтесь всем вашим хитроумием, всей доступной вам властью, но исполните мою волю!
Подобные указания я когда-то давал Уолси в отношении Екатерины, и он потерпел неудачу.
— Поражения я не приму, поскольку положение отчаянное! — подчеркнул я.
Крама не сковывали цепи славы и репутации; он был гораздо свободнее, чем когда-то Уолси. Личные амбиции не препятствовали его служению королю. Наши интересы пребывали в полной гармонии.
— Необходимо время, — задумчиво произнес он. — Мне не помешает посетить прием, назначенный королевой на Михайлов день. Я хочу понаблюдать за ней. Если бы вы обеспечили меня приглашением…
Значит, Анна устраивает очередное празднество.
— Да, разумеется. А что, задумано нечто грандиозное?
— Будет весь двор, как мне говорили. Я, правда, не получил приглашения. Королева никогда… особо не жаловала меня.
— Какая неблагодарность! Если бы не ваше тайное руководство, она никогда не взошла бы на трон. Именно вы совершили тот великий переворот.
Он пожал плечами, шутливо изобразив смирение.
— Ничто не вечно, наверное, я истощил свои способности…
Его глаза загорелись, как у мальчишки, которому подарили увлекательную китайскую головоломку. Изобретательности Крама бросили вызов, дали шанс воспарить и камнем упасть на избранную жертву — подобно одному из его любимых соколов.
* * *
Я получил пространное приглашение от Анны на празднество в честь святого Михаила-архангела и всех ангелов, с подробным описанием затейливых костюмированных сцен и черно-белых превращений, задуманных на сей раз ее величеством. Вполне уместная затея: ведь этот народный обычай, приуроченный к окончанию сбора урожая, символизировал ежегодную осеннюю борьбу света и тьмы. И тьма торжествовала победу. Анна всегда была умной, но помыслы ее были дикими — а вот мудрости и благоразумия ей не хватало.
Я не виделся с ней вплоть до вышеупомянутого праздничного вечера. Мне не пришлось нарочно избегать ее, все мое время поглощали дела, связанные с вернувшимися из отпусков придворными, началом судебных процессов и аудиенциями иностранных послов. Я возблагодарил Бога за то, что покои короля и апартаменты королевы расположены в разных частях дворца. Между тем Анна получала от меня вежливые дружелюбные послания, коим надлежало умиротворить ее и рассеять подозрения на тот счет, что я не простил ей фальшивую беременность.
Правда заключалась в том, что я боялся ее. Она обладала известными способностями (не представляю даже, какого размаха, что само по себе пугало) — умела угадывать чужие мысли и насылать порчу на своих врагов. Нет сомнений, Анна решит отомстить, как только узнает, что я разоблачил ее гнусную сущность. И я старался держать ее в неведении до тех пор, пока не смогу нанести первый удар.
Тем временем Шапюи подтвердил мои худшие опасения. Почти на всех официальных аудиенциях императорский посол выглядел совершенно истерзанным. Я принял его, восседая на троне в королевских горностаях, держа государственный скипетр, а он стоял передо мной простоволосый, судорожно сжимая в руках шляпу.
«Неужели я так же плох с виду?» — думал я, разглядывая его в упор.
— Ваше величество, до меня дошли сведения, что принцесса… леди Мария, — он не пытался оспорить лишение ее титула, — серьезно больна. Ее жизнь под угрозой.
И Шапюи вручил мне потрепанное письмо от Марии и ее исповедника, явно не раз читаное и перечитаное. Я дернулся, будто от пощечины. Дочь предпочла написать Шапюи, а не мне! Конечно, если здраво рассудить, то у нее были причины обратиться к своему стороннику, а не к королю. И все же меня захлестнула обида.
Мария не описывала свою болезнь, но просила Шапюи посодействовать в том, чтобы уход за ней разрешили Екатерине: «Моя дорогая матушка стоит множества лекарей». Буквы из-под дрожащего пера выходили неровными, и слова странствовали по бумаге, как дворняга, потерявшаяся в дикой пустоши. Исповедник описывал первый приступ таинственного недуга как «внезапную острую боль в животе, испытанную в день рождения принцессы Елизаветы, в результате чего миледи не может вкушать пищу и чахнет день ото дня. В первый же вечер все тело ее покрылось темными пятнами непонятного происхождения».
Руку Анны, ее издевательский почерк, узнал бы любой знакомый с ней человек: боль началась в день рождения принцессы Елизаветы. Так королева решила отметить этот праздник.
Говорят, дьявол настолько гордится своим величием, что зачастую ведет себя глупо просто из похвальбы да хвастовства. И ученица решила последовать его примеру. Анна не могла удержаться от соблазна и именно седьмого сентября нанесла сокрушительный удар сопернице Елизаветы.
— …И я сам готов поручиться, — бубнил Шапюи.
Но я все прослушал, поэтому переспросил:
— Простите, что вы сказали?
— Позвольте ей поехать к Екатерине! Мария нуждается в материнской заботе, ее душевные страдания не менее мучительны, чем телесные, а одно невозможно исцелить без другого. Я готов стать вашим заложником. Казните меня, если из-за их воссоединения произойдет нечто предосудительное. Но…
— Нет. Какой мне прок в вашей смерти, если Екатерина поднимет против меня восстание?
Я сжимал в руке письмо дочери, думая о том, как жесток мой отказ, и почти ненавидел себя за это. Разрешение быть с матерью порадовало бы Марию, вероятно, та вылечила бы ее. Меня вынуждали играть роль злодея, и все потому, что я знал то, чего не ведали другие, и на мне лежала ответственность за благополучие целого королевства, а не только одного из моих детей или подданных.
— Екатерина лишь исполнит материнский долг… — начал Шапюи.
— О господи, она не так кротка, как вы думаете!
Я приказал принести мою личную шкатулку с письмами, открыл ее и вынул объемистый пакет. Эти документы мне передали агенты Кромвеля три дня тому назад. Нет никаких сомнений в их подлинности: я отлично знаю как почерк Екатерины, так и ее отчаянную смелость. Я протянул послу бумагу.
— Ознакомьтесь с этим посланием. Оно доказывает ее предательские намерения.
Недавно я сам с горечью читал его.
Екатерина писала Папе, что само по себе являлось нарушением закона, запрещавшего обращаться в Рим. Но это еще полбеды. В письме содержался призыв к иностранному вторжению в нашу страну:
Вашему Святейшеству, как и всему христианскому миру, известно, что творится в Англии. Огромная обида нанесена Господу, и разразившийся мировой скандал навлек ужасное осуждение на Ваше Святейшество. Если средства избавления от торжествующего порока не найдутся в скором времени, числа не будет погибшим душам и замученным святым.
— «Если средства… не найдутся в скором времени…» — тихо процитировал я письмо Екатерины. — Иными словами, она умоляет па… епископа Римского побудить Карла и Франциска вторгнуться в Англию, дабы обеспечить отлучение от церкви и интердикт, коими он покарал нас. Она же призывает, Шапюи, свергнуть меня. Свергнуть с трона «любимого супруга», коему она клялась во всем «подчиняться». Вопиющая измена!
Гнев сменился печалью, порожденной двуличностью Екатерины. Она притворялась святой, божественно честной… но она тоже полна лжи!
Ложь, ложь! Все изолгались! Меня окружают лжецы.
— Неужели никто не говорит мне правды? — взревел я.
— Она говорит, — сказал посол, показывая на письмо Марии.
— О, я верю, что она действительно больна. Сомневаюсь я в том, что Екатерина и ее приспешники — включая вас, мой дорогой императорский лакей, — ограничатся заботами о здоровье Марии. Нет, она останется там, где ей надлежит быть. Екатерина даже не поинтересовалась, где находится ее дочь. Еще бы, она ведь не может говорить с теми, кто забывает величать ее королевой! — резко бросил я и уже другим тоном прибавил: — К Марии я отправлю доктора Баттса. Уж он-то быстрее всех найдет целительные средства, если таковые существуют.
«А заодно с ним пошлю и экзорциста, — подумал я, — в наряде фармацевта. Для полного выздоровления ей понадобятся его услуги».
От досады и разочарования лицо Шапюи побагровело. Он потянулся за посланием.
— Письмо останется у меня, — произнес я.
Мне не хотелось говорить, что я собираюсь отдать его придворному экзорцисту. Шапюи наверняка счел меня презренно мелочным. Что ж, пусть думает что угодно. Неведение оградит его от опасности.
Анна далеко протянула свои ядовитые щупальца. Теперь в них угодила Мария. Я не сомневался, что вскоре недуг постигнет и Екатерину. Но всего через три дня меня ожидало другое страшное потрясение: из Виндзора пришло известие о том, что Генри Фицрой начал кашлять кровью.
Если молитва способна победить черную магию, то я спас его в ту ночь, поскольку молился с неведомой мне доселе пылкой и проникновенной верой.
* * *
Итак, настало время открыть завесу тайны над ужасными злодеяниями. Пора сокрушить Анну. Через два дня на празднестве…
И что же там произойдет? Я не строил планов и не знал точно, какое оружие окажется у меня под рукой.

Уважаемые читатели, напоминаем: 
бумажный вариант книги вы можете взять 
в Центральной городской библиотеке им А.С. Пушкина по адресу: 
г. Каменск-Уральский, пр. Победы, 33! 
Узнать о наличии книги вы можете по телефону:
32-23-53.
Открыть описание

1 комментарий:

  1. Из аннотации:"1536 год. Король Англии Генрих VIII женат уже во второй раз, но у него до сих пор нет наследника. Свою вторую жену, Анну Болейн, он подозревает не только в супружеской неверности, но и в связи с самим дьяволом и страстно желает избавиться от нее. Ради этого он готов на все, тем более что у него появилась новая претендентка на роль королевы…"

    ОтветитьУдалить

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Новинки on PhotoPeach

Книга, которая учит любить книги