четверг, 20 февраля 2014 г.

Володихин Д. Новая Зона. Тихое вторжение

Пролог
Я свободен!
Я абсолютно свободен!
Ничто не сковывает моей воли!
Никто не смеет ставить передо мной барьерцы!
Я могу делать всё, что пожелаю, хоть самые безуменные вещи!
Все мы, дети истины, свободны, счастливы и ни в чем не испытываем недосташки.
Если идет дождь, мы можем спрятаться от него в пещоре.
Если холодно, истина зовет к нам поле жары, и мы садимся близ его огненной границы и греем то один бок, то другой. Иногда кто-нибудь из нас желает больше тепла, много тепла, море тепла! Тогда он делает шаг в поле жары и сгорает в нем, словно красистый живой цветок.
Если мы хотим есть, истина пригоняет нам меньших братьев и сестер – тех, что рыщут по земле, летают под облаками и плавают в водах, – придавив к земле, истина убивает их и дарит нам свежее мясо. Если нам мало их мяса, мы сражаемся друг с другом, совсем убиваем слабейших и поедаем их плоть. Ничего! Взаменец слабых, пораненных, истина новых детей к нам приводит. Они сначала дураки, болванцы, а потом хорошие – как мы.
Если приходят чужие, опасные существа, истина ставит на их пути ловушки, и непрошеные гости гибнут. Тем, кто уцелел, истина подкладывает красивые яркие вещицы. Забрав их, пришляки уходят.
Если кто-то из нас желает совокупиться, то у него есть возможность скоро и без хлопот утолить свою жажду. Вокруг хватает детей истины другого пола – выбирай, кого хочешь. Иногда женщина не хочет совокупляться с тобой. Борись с ней! Победи ее! Возьми ее, побежденную.
Катя… где ты… Катя. Катя!
Наш народ живет в большой бетонной коробке, окруженной ржавыми ящиками на колесах. У нас тут большие светлые комнаты, коридоры, лестницы, большие темные места под землей… забыл это слово… Как они называются? Не важно. Кто хочет, вылезает на крышу, оттуда весь наш мир далеко видно.
Мы весело играем в нашей коробке, гоняемся друг за другом. Мы любим игру в пряталки. И еще – игру, когда все становятся в круг, а один кто-то внутри, и ему надо вырваться наружу. А еще много других всяких игр.
Перед входом в бетонную коробку тянутся две сверкучих твердых линии. Они лежат на тяжелых деревянных палках, а палки – на длинной каменной куче.
Если пойти по линиям направо, придешь к необъятному двору с кучами угля… угля… что такое уголь? Уголь… завод… что такое завод?.. пристанище иного народа. Мы сражаемся с ними, мы побеждаем их и отбираем ценные приятные вещи. В ценную вещь можно вдеть свое тело, и станет теплее. Другую ценную вещь можно нацепить на нос, и будешь лучше видеть. Есть много ценных вещей, наш народ обладает ими, ибо он силен и хорош в бою. Иногда мы находим ценные вещи, но редко. Иногда мы убиваем злого чужака. На его теле всегда бывает много ценных приятных вещей. Хорошо прикончить бродяя, который пришел неведомо откуда и принес с собой столько полезного!
Если пойти по линиям налево и идти долго, то почуешь странные запахи и услышишь странные звуки. Следует остановиться. Дальше живет зло. Это зло противно истине и свободе. Оно отбирает счастье и делает рабами.
У нас нет вождеца, мы все равны и все свободны.
Иногда с нами живут причудные существа. У некоторых нет голов. У некоторых нет штучки для совокупления с женщиной. Некоторые похожи на голых злых собак. Очень сильных. Некоторые – прозрачатые и такие быстрые, у-у-у-у. Некоторые, хитрые и невысокие, умеют бросать вещи взглядом. Но никто из них не смеет на нас нападать. Мы дети истины. Если напасть на нас, истина сурово накажет. Истина бережет нас.
Мы благодарны истине.
Она все дает нам и ничего не требует взаменец.
Иногда она просит у нас что-нибудь, и мы не отказываем ей. Ведь мы ее любим.
Вот ей надо думковать через нас. Берет одного или второго или трех. Думкает через их головы. Лежат, терпят. Щекотно в головах. Иногда умрет кто-нибудь. Думка – трудная, будто тебя сражает кто-то, очень долго сражает, а ты ответить ему не можешь. Ворочает у тебя в голове, ворочает не пойми чего.
Вот ей надо выгнать пришляков. Они упрямные, не хотят уходить. Злые. Воняют не как всё вокруг. Шумят. Бывает, унесут кого-то с собой и там у себя съедят – ни один не возвращался от пришляков. Пришляки делают коробки. Иногда шершавые, как наша. Иногда блескучие и с крутящимися штуками наверху.
Истина говорит: можете помочь?
А мы и рады. Мало кто откажется, только дураки, болванцы.
Истина говорит: оденьтесь грязью, станете не такими заметными.
Мы налепляем на себя всякой грязи. Оденьтесь – это что такое? Не помню… Забыл совсем. Не важно.
Истина говорит: идите, сделайте так, чтобы они не мешали нам. Истина – любименькая!
Мы идем. Тихо идем. Крадумчись. Хорошо, весело! Побьемся, посражаемся, станет больше ценных вещей. Мяса будет вдоволь. Жалко, плохое мясо, вкус противный. Соленое. У нас тут соленых нет, все хорошие.
Вот сейчас идем. Один пришляк стоял с автоматом… с чем он стоял? Что держал? Автомат… Почему автомат? На горло руки ему положили, он боролся, а потом умер. Сильный был, а умер быстро.
Голову ему отрываем, руку ему отрываем. Так истина нас научила.
Идем еще дальшее.
Место есть, где пройти внутрь. Там, внутри, – злые чужаки. До них нам надо добраться, истина просит. Руку пришляцкую прилагаю туда, куда истина говорит. Глаз на голове пришляцкой прилагаю туда, куда истина говорит. Я – умный. Я самый умный в нашем народе. Только слабый уже… наверное, скоро подерется со мной кто-нибудь и убьет совсем.
Место открывается передо мной, вхожу в место. Там комидор. Оглядываюсь, а народ не идет за мной, народ решил покушать и чужака ест. Свежая плоть, сочная, сладкая. Я их зову, чтобы скорее шли сюда. Не надо кушать сейчас. Потом у нас будет много хорошей, сладкой плоти, а сейчас надо сделать, как истина просит.
Не идут. Место закрывается за мной, я один тут, голова у меня и рука у меня, а сам я один в комидоре. Беда!
Потерян я.
Больно в голове. Щекотно в голове, а потом больно в голове. Тошнит.
Катя. Катя! Катя, откликнись! Катя!
Всё в крови. Руки у меня в крови. Что я держу в руках?! Господи!
Бросаю голову и руку несчастного часового на пол. Идиоты. Они все еще ставят часовых в Зоне. Боль накатывает волнами, каждая волна сильнее предыдущей. Катя, я люблю тебя. Катя! Шлюзование организовано с грубыми нарушениями. Наблюдательный пост как будто заснул. Сейчас народ… сейчас… они… дернут входной люк, а он захлопнулся, но не заперт…
Господи, что я творил!
Надо… спасаться.
Больно!
Голова раскалывается.
Делаю три шага вперед, силы мои исчерпаны. Кнопка… тревоги по всему исследовательскому комплексу. Всё. Теперь входной люк по аварийному сигналу заперт намертво. Без особого кода, который знают лишь глава комплекса да зам по безопасности, его не разблокировать.
Ноги подкашиваются.
Катя…

Часть 1 Раздача карт
Глава 1 Раб Зоны
Когда я очнулся, на меня очень внимательно смотрели четверо. Из них двое знали, кто такой сталкер Тим. С одним мы пили разок. Но все четверо – и знакомые, и незнакомые – приглядывались ко мне с большой настороженностью.
Какого ляда?
А потом, ребята, я рывком вспомнил, как я сюда пришел и что творил до того.
Иисусе! Кошмар какой.
– Какое сегодня число, господарищи?
Тот, что пил со мной, отвечает. Я гляжу на него, как на полного придурка, и очень мне хочется наорать. В голове – сумерки, боль такая, будто мозг хочет вылезти через уши, но проход для него узковат. И еще какая-то странная вонь. Нет, сам я благоухаю помойкой, это понятно. Я еще и чужой кровью благоухаю. Но почему помойка у меня вдобавок и под черепом? Почему такое ощущение, будто серое вещество протухло и наполняет череп ароматами холостяцкого холодильника?
Я все-таки принимаюсь орать:
– Ты, харч псевдоплоти, ты охренел?!
Хочется мне вскочить с койки, но меня крепко зафиксировали, дёрг-дёрг, остаюсь на месте. И я бы такого субчика зафиксировал…
Стараюсь разговаривать спокойнее. Не надо пугать людей, от них теперь вся моя жизнь зависит.
– Извини… ты, часом, не ошибся, мужик? Или это я ослышался? Давай, скажи еще разок.
Он повторяет.
Поверить невозможно! Я провел в Зоне без малого четыре месяца. А это значит…
– Я провел в Зоне четыре месяца. Мой организм начал подстраиваться под энергетику Зоны. Если вы меня не эвакуируете отсюда в ближайшее время, то, оказавшись за пределами Зоны, я просто сдохну. Или стану инвалидом, у которого всё в полуразвалившемся состоянии.
Тут один из них, по виду старший, говорит тому, кто со мной пил, мол, для начала знать бы, кто он такой или что он такое. Тот ему: да я знаю парня, это сталкер Тим, нормальный человек, работает на самого доктора Михайлова. Но старшой смотрит на него с о-очень большим недоверием.
Оно и понятно.
Прикиньте, ребята, вы сидите в исследовательском комплексе посреди чернобыльской Зоны отчуждения. У вас военное положение – круглый год, двадцать четыре часа в сутки. У вас каждый месяц Зона крадет одного-двух сослуживцев. И как раз недавно она схавала вашего часового, которого ваш же старшой, полный идиот, очевидно недавно прибывший в Зону, имел дурость поставить на открытом пространстве. Вы уже объяснили старшому, до какой степени он идиот. Но ему страшно хочется свалить свою вину на кого-то еще. И вот прямо в шлюзовой люк вваливается голый грязный мужик, обросшее вонючее чмо, с оторванной башкой часового в одной руке и кистью руки – в другой. Он, вроде, вовремя закрыл люк и тем спас центр от нападения каких-то… каких-то… в общем, таких же, как он сам, обросших и вонючих не пойми кого. Но… это Зона. Хитрая сучка. Кого она к вам подослала, хрен поймешь.
Прикинули?
Ну и что? Хотите набить морду старшому? Но как-то колеблетесь? Вот и я бы на вашем месте колебался.
Говорю им:
– Да, я сталкер Тим. Он же Дмитрий Тимофеевич Караваев. Старший научный сотрудник московского Центра гуманитарных исследований Зоны. Я, наверное, побывал под контролером… но теперь стены вашего комплекса экранируют меня от пси-воздействия. Я теперь обычный мужик, которому до жути повезло. Если боитесь, что я бандит или дикий сталкер и решил гробануть вас, ну… наведите справки. Да в жопу справки, наденьте на меня наручники, свяжите, хоть лицо маской закройте, только сообщите Михайлову и эвакуируйте отсюда. Четыре месяца, понимаете? Четыре месяца! И у меня просто раскалывается башка. Сделайте что-нибудь. Позовите врача. Обезболивающее дайте. Иначе я прямо сейчас сдохну. Черепушка лопнет, отскребайте потом мои мозги от стен.
Один лезет отвязывать меня. Старшой на него гаркает, а тот ноль внимания. И тот, кто со мной пил, отстраняет старшого, мол, погуляй, имей совесть. Старшой матерится, но как-то вяло.
Дела мои идут на лад.
И всё бы хорошо, но за спинами тех, кто развязывает меня, слышится клацанье автоматного затвора. А потом спокойный такой голос:
– Всем: отойти на три шага назад.
Это не старшой. Это второй мужик, который когда-то меня видел. Пить он со мной не пил, но дельный, вроде, тип, научник с регалиями. Статьи у него… да я же статьи его читал! Терех его фамилия.
Старшой ему:
– Александр Евгеньевич, я приказываю вам опустить оружие!
Ноль внимания. Тогда остальные ему:
– Вы что? Моча в голову ударила?
А он им заявляет, и голос такой ледяной, не приведи Господь:
– Считаю до трех. Если кто-нибудь не отойдет на три шага от койки, как я велел, стреляю без предупреждения.
Не шутит мужик. И они ему подчиняются.
– Вы – Терех, – говорю. – Не узнаете меня?
– Узнаю. Вы – Караваев. И еще пробудете Караваевым какое-то время. А вот потом начнутся очень большие сложности для всех нас… Ответьте на один вопрос: вы помните своего контролера? Помните или нет? У вас нет амнезии? Вы должны были его видеть и запомнить – хотя бы в тот момент, когда он брал вас под пси-контроль.
Роюсь в памяти. Контролер? Должен помнить. Иначе кто меня водил на пси-поводке все эти месяцы… Но… но… никакого контролера я не видел. Просто я полюбил истину… я разом полюбил истину. Истина сладка, истина прекрасна! Дети ее свободны!
В голове как будто разорвалась граната. Кажется, я застонал.
– Живее!
Он еще кричит на меня.
– Дайте обезболивающее… Умоляю, мать вашу, мужики, вы что, не люди? Не помню своего контролера. Какой-то был, не могло не быть… Иначе как же я там… Но не помню.
Очень хорошо, что никто, кроме меня, не знает, «как же я там».
Убивал.
Жрал человечину.
И, кажется, трахал кого ни попадя… Или нет? Не помню наверняка. Ну, хоть это…
Катя… Господи… Катя… Простите меня вы оба. Я с ума схожу!
Но я ведь всё это делал ради сияющей истины! Нет ничего слаще истины. Мы любим ее…
– Еще раз, – настаивает Терех, – четко подтвердите, что не видели и не знаете своего контролера.
Я начинаю выть. И сквозь собственный вой едва могу сказать: не видел, не знаю.
Голова кружится, в глазах становится мутно.
Тем временем Терех очень вежливо отдает распоряжения:
– Ни в коем случае не распаковывать Караваева. Это раб Зоны. Еще один раб Зоны. Вася, сходи к Верочке, нужен полный шприц триметазона. А? Оно же – «колотушка». Так – ясно? Григорьев, осторожно подойдите и привяжите еще крепче там, где отвязали. Не бойтесь, я держу его под прицелом. Господин майор, пожалуйста, свяжитесь с большой землей. Нам нужен вертолет самое позднее через два часа. Но лучше – раньше. Если до исхода названного срока мы не переправим это существо из Зоны, его придется убить. И еще, если вам не трудно, свяжитесь с доктором Михайловым. В наших кругах это весьма значительная величина, выйдет странно, что мы не сообщили об обнаружении пропавшего сотрудника из его Центра.
Существо? Да что он тут мелет про меня?!
Старшой отвечает:
– Хорошо. Соответствующие распоряжения будут отданы, Александр Евгеньевич. Но вы должны помнить, в Уставе российской армии сохранено официальное обращение к офицерам со словом «товарищ». Я настаиваю: «товарищ», а не «господин».
– Да, конечно, товарищ майор. Разумеется, товарищ майор. Почему бы нет, товарищ майор.
Товарищ майор, красный, как знамя социализма, уходит.
Раб Зоны – что за хреновина такая?
Мне, наконец, делают укол. Господи, Господи, как хорошо! Отпускает понемногу… Всё, отпустило. «Колотушка» – сильная штука. И очень, очень неполезная, по большому счету.
Надо бы привести их всех в наше жилище. Славные выйдут дети истины! Я слышал женское имя, стало быть, у нас будет новая сестра.
Что за чушь?! Что за дурь?! Да что за с-сука?! Я же здесь, я человек, я нормальный!
– Вы можете со мной разговаривать спокойно и разумно? – спрашивает Терех.
– Д-да… Со мной творится… какая-то…
– По этой причине, Тимофей Дмитриевич, пока вы здесь, я ни на секунду не выпущу вас из-под прицела. Даже если вам потребуется испражниться, извините, этим делом вы займетесь под дулом автомата. А лучше – двух автоматов… Григорьев, сходите в оружейку, возьмите свой личный ствол и идите сюда. Желательно, побыстрее. Это в нем оживает. Не видите? Я вижу. Повидал таких.
Почему он не хочет свободы? Надо принудить его к свободе…
К какой, к едреням, свободе?! Крыша моя, куда ветер тебя уносит?
Терех, не опуская автомата, продолжает разговор со мной:
– Тимофей Дмитриевич, да, это пси-воздействие. Только не контролера. От любого контролера защита нашего модуля безусловно отрезала бы вас на сто процентов. Он бы до вас не добрался. Как только люк за вами захлопнулся, пси-контроль извне оказался в значительной степени блокированным. Но тот поток, что вползает в ваши мысли, мы полностью отсечь не можем. Слишком уж мощное воздействие. Гораздо сильнее, чем у простого контролера. Просачивается. И с течением времени будет просачиваться всё больше и больше. Вы понимаете меня?
– Д-да… Но тогда… кто… откуда… меня?
– Что-то или кто-то внутри Зоны генерирует мощное пси-поле. Оно совершенно обезличено. Можно было бы сказать, что оно оказывает на людей влияние как бы от лица всей Зоны. Зона выбирает человека, который кажется ей наиболее опасным или наиболее полезным, уже не знаю, с какой стороны, и подчиняет себе как раба.
– Мы любим ее… – прорывается у меня.
Глаза Тереха наливаются спелым темным ужасом. Молчит и смотрит на меня, прикидывая, не нажать ли на спусковой крючок прямо сейчас. А ведь хороший ход: сколько проблем тут же окажется в минусе!
– Я… все еще могу это в себе контролировать. Я человек. Только иногда чуть-чуть выскакивает из меня.
– Пока можете, Тимофей Дмитриевич, – констатирует Терех. – Скоро это у вас перестанет получаться. А Зона не прекратит тянуться к вам, пока вы не окажетесь за ее пределами. Мы установили профили и напряженность пси-потоков Зоны уже после того, как пришло известие о вашем исчезновении. И у нас здесь нет средств, чтобы перетащить вас на свою сторону. Вы понимаете меня? Скажите что-нибудь.
– Д-да. Понимаю.
– Скажите мне… что это такое? Как вы это чувствуете? Хотя бы самые общие впечатления. Если можете, разумеется.
О, да в нем исследователь заговорил. Очень вовремя, ребята. Самое оно заняться сейчас аналитикой.
А впрочем, он, кажется, хочет мне помочь. Не дает мне сорваться… туда. Потому и разговаривает со мной, не оставляет в покое. Молодец, Терех.
– Я не знаю… Я не знаю. Нечто нечеловеческое… но очень хорошо понимающее людей. Наши слабые места.
– Это всё?
– Не сейчас… Мне думать трудно. Свобода наплывает на меня, как море… Но я еще человек. Я – человек!
Я кричу, пытаясь своим воплем остановить то, что понемногу захватывает мое сознание.
– Хотите, дам вам совет? В одном случае это помогло. Вытащили человека…
– Да всё, что угодно…
Ах ты ж мясо радиоактивное, ты еще спрашиваешь! Нашел место и время – вежливость проявлять.
– Есть ли у вас что-нибудь очень дорогое? Предмет любви, поклонения, хотя бы очень сильной привязанности. Дом. Женщина. Друг. Работа. Родители. Яркая картинка из детства. Философия какая-нибудь. Вера. Да хоть сумма на банковском счете. Все равно, лишь бы вы этим дорожили, до крайности, подчеркиваю, дорожили. Так вот, вцепитесь в это и не отпускайте ни на секунду. Прикасайтесь к нему, думайте о нем, представляйте себе его… что уж у вас там есть. Не всего себя пытайтесь сохранить, а только тот участочек, где это у вас живет. Я с вами еще поговорю, но от меня вам мало помощи. Очень скоро я не смогу вас… удерживать… Вы понимаете меня? Вы – еще здесь, с нами?
Мне приходится сконцентрироваться.
– Д-да-а… Я здесь… Я с нами… с вами… Я здесь…
Приходит Григорьев, у него в руках автомат. Это как раз тот мужик, с которым я когда-то пил. Лицо у него перекошено. И жалеет меня, и боится меня, и трусом самому себе показаться не хочет. Вот он берет салфетку и шагает ко мне, чтобы вытереть пот со лба. И впрямь, пот заливает мне глаза.
– Не надо, Григорьев… осторожнее! – говорит ему Терех.
Но он все-таки дотягивается до лба и проводит по нему салфеткой. Я пытаюсь его укусить. Пришляк. Проклятый пришляк. И воняет от него железом, смертью, неволей. Они ненавидят меня. Все они, до одного, ненавидят меня! Ведь у меня есть свобода, я знаю свободу, а они ничего не знают, ничего не понимают, вот и ненавидят. Злые пришляки! Мясо.
Господи!
Господи!
Я начинаю молиться.
Чуть легче…
Григорьев глядит на меня без испуга, с одной только жалостью. Спасибо, мужик, что ты не боишься меня, что ты считаешь меня человеком! Знал бы ты, как я тебе сейчас благодарен!
Григорьев сообщает нам с Терехом:
– Вертушка уже летит. Быстро они там сработали. Я даже не ожидал.
– Начали понимать, – мрачно комментирует Терех. – Святая молекула! После двадцати летальных исходов…
Меня накрывает.
Господи! Ну Ты же здесь должен быть! Рядом! Ну! Господи! Где ты? Помогай же ты мне!
Расклинило. Кажется, я мычал и мотал головой по подушке. Кажется, я даже слюни пустил. Зона, поганка, сволочь, как же ты достала меня! Иди на хрен! Отвали! Отпусти меня!
Опять накрывает.
Что? Кто? За что зацепиться? Все уходит! Не могу удержать… Михайлов. Почему – Михайлов?
Странно, помогло.
Выныриваю. Два ствола у самой моей рожи.
– Я… еще человек… я… пошли бы вы на…
Опять ухожу в глубину. Всё. Кажется, всё. Кирдык. Я… Кто я? Я… Вы… мы…
Два пришляка. Победили меня. Связали меня. Будут жрать. Надо обмануть их. Надо притвориться, что я с ними. Надо показать, что я не из счастливого народа детей истины, а такой же, как они.
– Мужики, нормально. Отпустило меня. Не беспокойтесь. Я, кажется, научился контроли… контролли… контроллякать… хе-хе…
– Плохо дело, – произносит один из них. – Вторая стадия. Уходит.
Я… да. Уйду. Пустите меня, я иду домой. У меня дома можно всласть поиграть. Наиграться можно вдоволь! У меня дома… у меня дома… кто у меня дома?
И тут я начинаю орать, словно раненый зверь:
– Катя-я-а-а-а-а-а-а-а-а! Катя-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! Моя Катя-я-а-а-а-а-а!! Иди ко мне-е-е-е-е-е-е-е-е-е! Иди сюда-а-а-а-а-а-а-а! Иди-и-и-и-и-и-и!!!
Катька… кремовый загар. Худенькая. Как маленькая девочка. Совсем как маленькая девочка. И голосок – точь-в-точь как у маленькой девочки. Серебряный голосок. Райская птица с серебряным голосом. Катька…
– Катька-а-а-а-а-а-а-а-а-а!
Связки садятся.
Хриплю, сиплю, сорвав голос:
– Катька-а-а-а-а…
Куда меня… Шум. Треск… Ветер… Пришляки окружили меня, держат за руки – за ноги… враги! Зло. Убивать!
– Катька-а-а…
Кремовый загар…
На границе Зоны и Внезонья, в вертушке, я очнулся на несколько мгновений. Отпустила, падаль. Всё. Больше не доберется до меня. В голове полыхнуло так, что даже «колотушка» не заблокировала этой боли.
– Сообщите… – говорю трем здоровым бугаям, которые фиксируют меня на полу, – моей жене, Екатерине Караваевой… Сообщите…
Тут я выключился.
…брожу по черным туннелям. По коридорам. Чрез узкие лазы протискиваюсь, и сияние светильника расплескивается по сырым стенам. Куда ни поворачиваю, кажется, все время иду вниз. Ниже и ниже.
А то вдруг выхожу в старый жилой дом близ железнодорожной станции Янов, что в Зоне. Серые квартирные блоки, лестницы, подвалы. Дикари, вусмерть перепачканные кровью, зовут меня к себе, обещают вдоволь накормить, обещают поиграть со мной… Мы – родня.
Бегу оттуда. Мечусь по каменным лабиринтам в поисках выхода. Холодно. Ржавь. Вода капает со стен. Стреляные гильзы и рваные противогазы под ногами. Искрит поврежденная проводка. Огненные мухи летают под потолком, ползают по стенам.
Маленькие уродливые человечки вцепляются мне в берцы, тянут к себе, обещают подарить подземные сокровища. Показывают драгоценные камни. Изумруд размером с кулак. Рубин размером с два кулака. «Хочешь получить их? Останься с нами и ты их получишь!» Лица их так уродливы, что я и секунды не могу смотреть на них. Отшвыриваю уродцев… Бегу… Бегу…
Ловкие, верткие тени обступают меня. Становится светлее. Откуда-то из-под пола доносятся ритмичные удары. Камень под ногами – теплый, затем горячий. Жарко! Тени тянутся ко мне, срывают с меня одежду. «Куда ты? Почему бежишь? Тут тепло… Хочешь тело, какое у нас? Никогда не будешь страдать от голода. Сможешь просочиться куда угодно, увидеть что угодно! Любое знание станет доступным для тебя!»
У теней – визгливые голоса.
«Знание… развитие… устремленность в будущее… чего ты боишься? Мы не чужие тебе, нам тоже известна истина…»
Вот уж дудки!
Коридоры делаются шире. Стены из сверкающей стали. Потом – из серебра с затейливыми узорами. Таинственные знаки. Тысячи знаков! Древнее сказание о рождении мира. Вот я понимаю их суть, и вот она убежала от меня, словно потаенные смыслы сна в миг пробуждения.
Огромный зал. Свет подается сюда через отверстия снизу. Ажурная раковина размером с деревенский дом. Обнаженная женщина на перине под сенью верхней створки. Та самая, кого я знал до Кати. Та самая, кого я не смог до конца забыть. Та самая, с кем возлечь – беззаконно.
«Теперь это можно. Теперь всё разрешено для тебя. Ты слишком много страдал. Возьми от меня немного утешения. Я безмерно скучала по тебе…»
Не могу отвести от нее глаз.
«Ты помнишь нашу любовь? Она была возвышенной и благородной. Разве может быть возвышенная любовь чем-то неправильным? Ты помнишь, я принадлежу тебе, а ты мне…»
– Нет!
«Могу быть такой, какой ты пожелаешь. Если ты ищешь необычных ощущений, если тебе наскучила пресная простота, я буду вот такой…»
И у нее меж бедер вырастает огромный пенис.
Суки! Я не хочу жить такой жизнью! Куда вы завели меня? Я лучше сдохну, чем буду жить вашей проклятой жизнью! Я хочу свою, нормальную жизнь! Пропадите вы пропадом! Все! Все до единого, кто тут водит меня!
Я бью прикладом автомата по ее поганому члену.
Слышу злое завывание.
И опять брожу по черным туннелям. По коридорам. Чрез узкие лазы протискиваюсь, и сияние светильника расплескивается по сырым стенам. Куда ни поворачиваю, кажется, все время иду вниз. Ниже и ниже.
– Что вы ему вкололи! Какое вы право имеете! Я охрану сейчас позову!
Голос слышится откуда-то сверху, из-под потолка. Чушь. Или там есть выход? Сам я уже отчаялся найти выход.
Подпрыгиваю и хватаюсь за ржавую скобу, торчащую из стены.
– Вы слышите меня? А ну дайте сюда это немедленно!
Что мне делать?
– Эй! Я здесь! Эй! Я рядом!
Они там, наверху, отделенные от меня всей толщей железобетонного свода, десятками подземных этажей, паутиной лабиринта, не слышат моих криков.
– Эй! Э-э-э-эй! Это я, Тим! Вытащите меня отсюда! Спасите меня! Э-э-э-эй!
Одной рукой я держусь за скобу, другую сжимаю в кулак и принимаюсь отчаянно колотить в потолок – по направлению, откуда слышатся голоса. Громадная огненная муха садится мне на щеку и больно кусает.
Глупость! Да как они услышат меня? Но я все же молочу по бетону без остановки. Разбиваю пальцы в кровь. Брызги крови моей летят во все стороны.
Неожиданно бетон обваливается прямо мне на голову. Шипя от боли, я вцепляюсь в скобу обеими руками. Из открывшейся в потолке бреши на меня смотрит Дмитрий Дмитриевич Михайлов. Мой босс в течение двух последних лет.
Во взгляде его – досада.
– Я так и думал, – спокойно произносит он. Поворачивается к тощей сердитой тетке в медицинском халате и добавляет:
– Простите, пожалуйста, но не пойти ли вам отсюда на хер? Тем более, что как раз надо позвать лечащего врача… Еще раз извините.
Он протягивает мне руку и мощным рывком втаскивает к себе… куда-то к себе… не пойми куда.
Я лежу на скрипучей проволочной койке, подо мной – вонючий матрас. На мне – жиденькое казенное одеяло. Михайлов сидит у изножья, качая головой.
– Я уж думал, вы не вернетесь, Тим.
И пожимает мне руку. Мышцы мои – будто из ваты.
– Сколь… – хочу я задать вопрос, но в горле скопилась какая-то дрянь и, прежде чем говорить, надо как следует проперхаться.
Впрочем, Дмитрий Дмитриевич понял меня отлично.
– Четыре месяца там. Еще семь месяцев здесь. Нечто, напоминающее кому, но кома ли это на самом деле, я сказать вам не могу. Если требуется точный ответ, что ж, спросите Зону. Авось ответит. Крепко она вцепилась в вас и не хотела отпускать…
Осматриваюсь.
Самый паршивый вариант больницы, какой я только мог себе представить. Над моей койкой, вторым ярусом, нависает вторая. Проволочная сетка ничуть не мешает мне разглядеть огромное пятно от мочи, протекшей сквозь матрас. Справа от меня, слева, спереди и сзади – койки, койки, койки, койки, поставленные рядами. Старые, армейского вида тумбочки у каждого изголовья. Узкие проходы. В воздухе – чудовищная смесь запахов: пищеблок в стиле low-middle, давно не мытое тело, не успевший добраться до унитаза вторичный продукт, ядрёные химикаты для помывки полов. Вялые разговоры, бряканье каких-то лечебных железок, пердёж «овощей».
– Чем вы меня извлекли… из… из забытья?
– Это? – Он поднимает руку с маленьким шприцем. – Производится в Канаде, стоит примерно четыре ваших годовых оклада, Тим, и называется так длинно, что моя гуманитарная память не способна воспроизвести все коленца. Еще производится на окраине подмосковного города Подольск, сто́ит примерно один ваш годовой оклад, содержит ингредиенты от четырех артефактов и называется «Мозгожарка». Я удовлетворил ваше любопытство?
Просеките, ребята, хороший лектор, он и в любой вонючей дыре – хороший лектор.
Тут в ближайшем проходе показывается процессия. Я вижу только ноги: щепки, обтянутые белесыми колготками в халатчатом обрамлении; тумбы в форменных бриджах; нечто довольно аккуратное в темных брюках с наутюженной стрелкой плюс опять же докторский халат. Остальное закрыто вторым ярусом коек.
Издалека доносится раздраженный говорок всё той же вредной медсестры: я ему запретила… еще ругается… бессовестный…
Михайлов потирает лоб. У него до смерти усталый вид. Он всегда был щеголем, любил хорошие костюмы, модные галстуки, безупречно сверкающие туфли. Обращал внимание на парфюм. Среди моих знакомых один-единственный человек продолжает носить запонки, и это именно он. И еще трость. И коричневую испанскую шляпу из мягкого материала. И часы на цепочке – механику, конечно же изготовленную лет сто назад. А сейчас… сейчас он без галстука, без трости, в мятой рубашке, мятом костюме… белки глаз исчерчены красными «жилками», щеки одряблели. Кажется, морщин на лбу добавилось.
Вздыхает.
– К нам приближается потеря времени.
Говорила мне бабушка: «Не плюй в колодец – сам в него попадешь!» Зачем я всегда так ругал наши больницы?
Та самая медсестра. Охранник… то есть, охранница. Тумбы, коммод, брыли, бейсболка. Руки в боки. Электрошокер. С ними – молоденький доктор. Такое же, как и у Михайлова, усталое лицо. Красные глаза.
Медсестра бренчит и бренчит. Присутствие Михайлова стимулирует ее перейти на повышенные тона. Охранница прерывает медсестру решительным жестом и обращается к врачу:
– Што? Убрать это отсюда? – тройным подбородком указывает на Михайлова.
Доктор потирает лоб точь-в-точь таким же движением, как это сделал Михайлов полминуты назад. Усталые люди похожи друг на друга…
– Подождите.
Смотрит на меня. Удивляется. Подходит ближе, тискает мне лицо ладонями, оттягивает веки, заставляет открыть рот и высунуть язык. Потом щупает пульс.
– Хм, – глубокомысленно сообщает он.
– Вот и я говорю, гнать отседа таких вот прохиндеев! Никакой дисциплины! Никакой культуры поведения!
Доктор поворачивается к ней и говорит:
– Если понадобится ваша помощь, я позову.
– А с этим-то как?
– Разве я не ясно выразился?
Кудахча себе под нос какие-то недовольности, медсестра отчаливает. Доктор обращается к Михайлову:
– Чем?
– Мозгожарка.
– Мытищи?
– Подольск.
– Сын?
– Сотрудник.
– Когда заберете?
– Дайте хотя бы трое суток. Ему надо восстановиться.
– Двое.
– Доктор…
– Что – доктор? Сами видите, как тут у нас. Двое суток.
И, повернув голову к охраннице:
– Всё нормально.
– У меня правила режима!
– Через пять минут наш гость покинет палату. А сейчас идите, нам есть о чем поговорить.
– Пять минут! – грозно напоминает охранница.
– Нда-да.
Когда она уходит, я вспоминаю об одном крайне неприятном обстоятельстве. На сколько же я проворонил казенного барахла?.. Оружие, камера…
– Простите, Дмитрий Дмитриевич, но из Зоны меня эвакуировали голеньким. Ни камеры, ни дисков с собранной информацией, ни амуниции моей… – он машет рукой, мол, понимаю, мол, не воротишь, и ладно.
Но я продолжаю:
– Однако не всё потеряно. Часть оборудования можно извлечь из тайника. И часть добытых сведений – там же. Как только я встану на ноги, отправлюсь в Зону и заберу…
Слышу смешок доктора. Михайлов отводит взгляд. Ну, колитесь, чего я еще не знаю.
Начинает объяснять доктор:
– Не до Зоны вам сейчас будет.
– Я сталкер!
Он опять усмехается:
– Молодой человек, вы не поняли. Пси-поле Зоны с вероятностью девяносто пять процентов моментально возьмет вас под контроль, как только вы окажетесь на окраине Зоны. И с вероятностью сто процентов – в течение суток. Вам нельзя в чернобыльскую Зону отчуждения ни при каких обстоятельствах. Это, надеюсь, ясно? Вы были сталкером… и перестали им быть. Впрочем, это только первое обстоятельство… насчет второго… пожалуй, чуть погодя. Когда ваше состояние улучшится.
Врач теряет уверенность на глазах. А Михайлов всё сидит, отворотя взор. Потом произносит:
– Да чего уж тут тянуть-то. Лучше прямо.
– Его надо как-то подготовить… Я мог бы позвать нашего специалиста по реабилитационной психологии…
У Михайлова брови стремительно ползут вверх. Доктор, видя его удивленное лицо, сбивается и замолкает. Дмитрий Дмитриевич, сделав царственную паузу, спрашивает у меня:
– Как вы думаете, немного необычные ситуации, в которых вы пребывали на протяжении последних одиннадцати месяцев, подготовили вас к неприятностям? Или какие-то мелочи еще способны отнять у вас душевное равновесие?
Сколько можно тянуть кота за хвост? А?
– Да говорите уже!
Михайлов одобрительно кивает.
– Тогда приступим к мелочам. За то время, пока вы были несколько не в себе, в Москве произошла катастрофа. Образовалась новая Зона, полностью поглотившая ваш родной город. Вы, Тимофей Дмитриевич, лишились дома, всего имущества и семи аквариумных рыбок, которые мне так нравились. Если рассудить здраво, у вас вообще ничего нет, кроме халата, в котором вы сейчас сидите на койке, да и он – принадлежит больнице. Зато у вашего положения есть свои плюсы…
– Катя? Катя?!
– …а именно то, что ваша супруга жива, здорова, переселилась в Подмосковье, нашла работу и сохранила большого кота норвежской лесной породы, который нравится мне даже больше, чем рыбки. Она ждала вас после того, как пришло известие о вашем исчезновении. Она бывала тут раз двадцать, но вряд ли вы могли ощутить ее присутствие…
Присутствие моей Стрекозы я ощутил несколько часов спустя.
Издалека это выглядело как поединок котенка и сенбернара, в котором уверенно выигрывает котенок. Бу-бу-бу, бу-бу-бу, бу-бу-бу! – долетали до меня сердитые голоса.
Хорошо знакомый мне «сенбернар» пятился, изрыгая ритуальные фразы об отсутствии культуры, дисциплины и всякой совести – как будто у совести есть ассортимент и, хорошенько присмотревшись, можно заказать не всякую совесть, а весьма особенную, узкого диапазона! Стояла позднь, редкие энтузиасты изо всех сил старались не задремать у телевизора при входе на этаж. Прочие укладывались спать или давно спали, освещения нам убавили. В этом вечернем пейзаже далеко разносился сенбернарий лай.
Котенок, по внешней видимости миниатюрный, с тонким девичьем голосочком, упорно продвигался вперед, отпугивая неприятеля грозным взмякиванием.
На медсестру зашикали:
– Да пропустите вы ее! Спать людям не даете! Без вас тише было бы!
А она отругивалась направо и налево:
– А бессоветов обойдусь! Без ваших тут мне советов!
Но, чувствуя, что «болельщики» поддерживают не ее, медсестра неотвратимо сдавала позиции.
– Катя! – крикнул я, – сюда!
– Не пущу! – разоряется медсестра, растопырив руки.
Уж как моя Катька проскользнула – между ног у нее, что ли? – не ведаю, но вот она уже за спиной у противницы. А вот – в двух шагах от меня. Глаза огромные, грудь вздымается, руки дрожат.
– Тим… ты стал вдвое тоньше, чем был… Я боюсь прыгать на тебя.
– Я цел, не поломан и заждался те…
Она прыгнула.
Класть ей с прибором на приличия!
Это был очень длинный, невероятно длинный, как жизнь длинный, как расстояние отсюда до Плутона длинный и как смерть крепкий поцелуй. А потом мою Стрекозу начали стаскивать с меня за ноги. Сенбернарша привела тумбы-с-коммодом-с-бейболкой.
Тумбы-с-коммодом отдирали от меня Катю сноровисто, – как на лесоповале высококлассный сучкоруб превращает дерево в бревно.
– Опять, мля, этот… Одни от тебя проблемы!
Катя успела спросить:
– Когда выписываешься?
– Послезавтра.
– Позвони. Приеду за тобой!
– А завтра?
– А завтра с работы меня не отпустят. Сегодня едва вырвалась…
Что, блин, за работа у Катьки такая? Уходил в Зону, так она еще в аспирантуре училась… Надо будет резкость навести.
Я лежал, смотрел в пятно на матрасе верхнего постояльца и испытывал счастье. Мой мир возвращался ко мне.
Как только Стрекозу выпроводили вон, к моей койке приперлась охранница.
– Слышь, ты ж москвич?
– Москвич.
– От вас, москвичей, всем одни проблемы. Ни рожна от вас нет, кроме проблем. Психи вы. Нормальные люди так себя не ведут.
– От меня, москвича, тебе, чудо, зарплата. За то, что ты ко мне жену мою не пускаешь. Охраняешь меня от нее.
Тетка вяло всхрюкнула.
– Самый умный он… Хорошо, что Москва твоя мандой накрылась.
– Мечтай. Не будет там Зоны. По сантиметрику выжжем.
Она всхрюкнула погромче и удалилась.
Мне снилась июньская ночь в парке Сокольники.
Свет фонарей, скупо разлитый меж деревьями и увитый асфальтовыми лентами. Мышиные шорохи в высокой траве. Робко зацветающая липа. Иероглифы тропинок, начертанные на бумаге покоя.
Два или три соловья ведут бесконечный турнир поэтов. Один из них – то ли самый талантливый, то ли самый матерый – выдает всё время по четыре коленца, но каждый раз их набор меняется. И я становлюсь в сердце парка, одевшись теменью, и слушаю его. Поэма «Безмятежность» строфа за строфой вливается в меня. Когда я поворачиваю к тропинке, ведущей к выходу, он на прощание выдает строфу из пяти коленец, великолепнейшую.
А под утро – опять черные туннели, тени и уродцы. Но на сей раз недолго…
Перед завтраком я делаю три комплекса упражнений. Один – разновидность зарядки. Второй – по особой военсталкерской методике привожу в порядок мышцы, давно отвыкшие от работы. Худо. Но исправимо. Третий – проверяю, всё ли меня будет слушаться. Если придется здорово ускорить ритм движений. Голова кружится… Никуда.
Повторяю третий комплекс. И еще раз. И еще. Пока на меня не начинают коситься. Иду на завтрак изнеможденным. Но, кажется, не всё так плохо, как казалось вначале.
После завтрака является Михайлов. Берет табуретку, усаживается рядом и вынимает из визитки небольшой пакет. Из пакета извлекается старенький айфон.
– Берите, Тим, теперь это ваш служебный. Вот здесь, – он показывает на экранчике, – файл с самыми необходимыми номерами: вашей Катерины, моим и десятком людей, которые могут понадобиться вам по работе. Ибо со вчерашнего дня вы восстановлены в должности.
Жмет мне руку. Я благодарю его.
О, у меня уже есть одно новое сообщение: «Доброе утро, король сталкеров, доброе утро, мой родной».
– Здесь же ваш новый адрес. Блок в массиве временного проживания неподалеку от железнодорожной платформы «Радонеж» по Ярославской дороге.
– А что это такое – блок в массиве временного проживания?
– Увидите. По нынешним временам этот вариант – несказанное везение.
Он морщится так, что у меня отпадает всякое желание когда-нибудь увидеть свой новый дом.
Из того же пакета выпархивает мой паспорт. Какое счастье, что я никогда не брал его с собой в Зону! Убился бы восстанавливать… Ну, вы понимаете… сами, небось, сто раз пробовали на вкус, каково у нас бумажку оформить, переоформить или, не дай бог, восстановить.
В паспорт вложено новенькое служебное удостоверение. Хм.
У нас на сто процентов гражданская организация. Зачем? Кому предъявлять? Никогда у нас не водилось удостоверений.
– Потом поймете, – комментирует Михайлов.
И я очень хорошо вижу: мой босс не просто устал. Вся его жизнь перевернулась, и худо ему приходится при новых обстоятельствах. Но он держится.
– А теперь странный вопрос…
– Могу ли я работать? Прямо сейчас? Да, могу.
– Собственно, это был чисто риторический странный вопрос… Итак, всё снаряжение пропало в Зоне. И никаких записей. Во всяком случае, если за ними не отправится кто-то другой. Для начала опишите, Тим, как подступиться к тайнику, где вы всё это оставили.
Он достает новейший айфокус, включает его в режиме диктофона и кладет рядом со мной на тумбочку.
Я описываю со всеми подробностями. Где и какие приметные ориентиры, где очаг аномальной активности по соседству, а где удобно встать на ночевку во время ходки.
– Превосходно. Надеюсь, нам удастся хоть что-то вытащить. Теперь второй вопрос. Помимо той записывающей аппаратуры, которой вы засеяли просторы Зоны, у вас имелась и другая – та, что в голове. Или амнезия убило и ее?
Тут я задумался.
– Подождите, Дмитрий Дмитриевич…
Медленно и основательно я прошелся по дням, неделям, месяцам, проведенным в Зоне. Никаких серьезных про́пусков. Я помнил довольно много. В том числе и такое, чего совсем не хотелось помнить.
– К сожалению, нет. Не вижу признаков амнезии.
Он посмотрел на меня внимательно, однако лишних вопросов задавать не стал. Очевидно, его уже просветили насчет рабов Зоны и того, какие эпизоды лучше бы схоронить в их памяти навсегда.
– Тогда прошу вас, ответьте на два вопроса. Первый: что с вами произошло до того, как вы попали в рабство. Второе: не хотите ли вы сообщить о чем-то особенном, новом для меня. Хотелось бы подчеркнуть: любые сведения о состоянии рабства… только добровольно. Не стану вас принуждать.
– Спасибо, Дмитрий Дмитриевич. Кое о чем…
– Тогда начнем с первого вопроса, – суховато прервал меня он.
Кажется, Михайлов от усталости едва держался на табуретке. Под глазами у него набрякли черные мешки.
Я пункт за пунктом доложил о своем маршруте. Опрос того-то. Контакт с тем-то. Подслушанный разговор в баре. Отработанная анкета. Работа шла в обычном ритме, ничего сверхъестественного.
Если кто не понял, мы не разведчики, ребята. И не контрразведчики. И под прикрытием я ни разу в жизни не работал. Натура у меня такая: не люблю трудиться в военизированных конторах, потому что любая военизированная контора предполагает несправедливость в чудовищной концентрации.
Подавно, мы никак не связаны с трафиком артефактов. Всего раз в своей жизни я совершил сталкерскую ходку и вышел с хабаром. Самый первый мой рейд. Мне тогда дико повезло выйти из Зоны живым… С тех пор я работаю на Михайлова. И мы вообще стараемся не связываться с артефактами. Все «хабарники», по какой-то причине оказывающиеся у сотрудников Михайлова, очень быстро сдаются государству по твердым тарифам.
Мы всю это уголовщину на бую вертели.
Мы – Центр гуманитарных исследований Зоны.
Нас в Зоне интересуют только люди. В первую очередь – сталкеры. Мы изучаем всё, что с ними связано. Откуда они приходят в Зону. Почему они приходят в Зону – помимо бабок, естественно. Как часто они совершают рейды. Их возраст. Их семейное положение. Их легенды. Правила и запреты их кланов. Как одни остаются незаметными каплями бесконечного сталкерского потока, а другие выходят в авторитеты. Как отпетые сталкеры устраиваются в жизни за пределами Зоны. Кто из них выживает лучше иных. Кто чаще гробится.
Иначе говоря, наша работа – подробное описание Зоны как общественного явления. Своего рода социальная аналитика.
И… парни, если кто-нибудь скажет вам, мол, он знает Зону лучше ребят из Центра Михайлова, смело плюйте уроду в рожу и растирайте плевок каблуком. Лучше нас Зону не знает никто. Даже спецслужбы.
Никто!
Это я вам говорю.
– Отлично. Перейдем ко второму вопросу.
Я честно рассказываю Михайлову кое-что. Аккуратно. Он слушает, пишет, а потом вдруг задает вопрос:
– Внимание, Тим. Есть ли у тебя что-нибудь новенькое по одной узкой теме. А именно, по трафику между Москвой и чернобыльской Зоной? Прежде всего, барыги, склады, точки скупки и продажи… Или нет… возьмем шире: все, кто входил в инфраструктуру сталкерского потока. Обеспечивал серьезных людей информацией, снаряжением, оружием, давал кредиты…
Смотри-ка, проблема крепко его беспокоит. Иначе он не перескочил бы на «ты». А если бы перескочил, то сейчас же поправил бы себя и извинился. Любопытно.
– Дмитрий Дмитриевич, вы сами знаете: барыги – самые закрытые персоны во всей Зоне. Только косвенная информация. За открытые расспросы могут и голову открутить.
Я поднапрягся и вспомнил кое-какие мелочи. Он вынул блокнот, сделал пару пометок и резюмировал:
– Негусто.
Пытаюсь добыть из недр памяти еще хоть что-то. Оп! А, пожалуй, не так уж и пусто.
– Вот еще: помните, был некий поставщик информации Лодочник? В свое время он считался довольно крупной фигурой.
– Насколько я знаю, он уже на том свете… – и Михайлов со всевозможными подробностями пересказывает историю перехода этой незаурядной персоны из здесь-и-сейчас в чистилище для сталкеров. Человек-энциклопедия, ничего не забывает!
– Верно, – говорю я. – Гробанулся. В точности так, как вы рассказали. Но, как выяснилось, существует «наследство Лодочника». И оно имеет самое прямое и непосредственное отношение к Москве. Очень, я скажу вам, любопытное наследство.
Знаете, парни, как охотничья собака стойку на зверя делает? Видел кто-нибудь? Нет? Многое потеряли.
Вот такое же с Михайловым и произошло. Он аж привстал чуток, наклонился вперед и так взглядом своим вцепился в меня, будто Лодочник спрятался у меня под ребрами или под черепом. Маленький такой Лодочник…
Зверя почуял Дмитрий Дмитриевич.
– Неужели этот тип был такой уж крупной фигурой на Зоне? Я-то с ним не общался. Он вообще до меня гробанулся.
– Да вы представить себе не можете, до какой степени, Тим… Оч-чень любопытный персонаж. Знал всё про всех. А откуда – Бог весть. Мы с вами только-только подбирались к вещам, которые для него были открытой книгой. Помню, странным юмором отличался покойный, мало вы потеряли, что не общались с ним… Авось Лодочник и после смерти отмочит шуточку – нам на пользу.
Кто такой Михайлов? Помимо степени доктора исторических наук, звания профессора и фееричного списка публикаций по истории и социологии Зоны, он еще числился в сталкерском сообществе авторитетом высшего уровня. Полноватый дядька сорока пяти лет с залысинами и вальяжной неторопливостью в движениях, Дмитрий Дмитриевич, сколько я его помню, всегда отличался подчеркнутой вежливостью и фантастически спокойным характером. Очень любил хорошее мясо и хорошее вино. Обожал котов и мог впасть в ступор при виде особенно крупного или особенно мохнатого экземпляра. Порой даже принимался с ними разговаривать… Казалось бы, сугубо мирный человек, кабинетный ученый. Тем не менее, я, с моими восемью рейдами в Зону и кое-какой репутацией у серьезных людей, выглядел как микроб по сравнению с ним.
Во-первых, за Михайловым числилось больше двадцати ходок в Зону. Во-вторых, он считался живым талисманом. Те, что шел вместе с ним, всегда возвращались живыми и почти всегда – невредимыми. В-третьих, я за всю свою жизнь не видел стрелка лучше него. В-четвертых, когда-то он выполнил норму кандидата в мастера спорта по самбо. В-пятых, обладал из ряда вон выходящей интуицией. Не только на пакости Зоны – на всё.
И сейчас его интуиция сообщила: здесь что-то есть.
Надо соответствовать…
Я изложил дело со всеми подробностями, какие только мог вспомнить.
Итак, чем любопытен этот самый Лодочник… Имелась у него одна особенность… он вообще, кажется, состоял из одних особенностей, и юмор его странный – так, мелочь, по сравнению со всем прочим. Коллекционировал фотографии толстушек в бикини. Одевался как оборванец, имея счет в швейцарском банке. Изобрел удочку с электроразрядником для ловли мелких мутантов в приграничных водоемах Зоны. Но это всё нас не касается. Любил человек толстушек, ну и прекрасно! Чем плохи толстушки? Была у меня когда-то, лет десять назад, одна толстушка… о-о-о! Чудо, а не толстушка… В общем, сегодня нам до чудачеств Лодочника дела нет. Кроме одной стороны его многогранной натуры. Он не доверял компьютерной технике. Возможно, потому что родился еще в докомпьютерную эпоху. А возможно, слишком капризно вела себя электроника на подступах к Зоне. Как человек, сидевший на информации и живший на доходы от ее продажи, Лодочник привык беречь ее как зеницу ока. А потому вел, кроме записей в компьютере, еще две рукописных – заметьте! – именно рукописных секретных книги: «Хроники Зоны» и «Союз сталкеров». В первой рассказано о Зоне в первые годы ее существования, там сохранено множество тайн. Чистое золото для истории Зоны: уникальный источник, содержащий такие сведения, какие больше добыть негде. Люди, древнейшие артефакты, аномалии, каких сейчас нет, войны кланов, массовая гибель мародеров первой волны, проект «Хармонт» – не понимаю, что такое, но хотел бы узнать… А вторая – вроде бы, не очень интересная: в Москве когда-то образовался «Союз сталкеров», они создали группировку, которая имела собственные склады артефактов, каналы сбыта, подкупленных чиновников и нанятых боевиков.
Тут он прервал меня:
– Что-что-что? Московская группировка до возникновения московской Зоны? Не просто нитка трафика, а именно организованная группировка в столице? Сознательное концентрирование больших масс артефактов?
Ну да, раньше мы считали, что самый мощный канал трафика идет через Украину. В Москве, по нашим прикидкам, действовали главным образом малые группы, «филиалы» кланов, кое-какие крохи доставались бандосам, кое-где грели руки чиновники. Ну, допустим, теперь мы знаем, что имелась и большая сталкерская организация, а стало быть, и «лепесток трафика» – нешуточный. Но к чему от этого на стенку лезть? Не врубаюсь, ребята.
– Насчет второй книги… ерунда, Дмитрий Дмитриевич, уголовщина. В ней имеются, конечно кое-какие сведения по московским связям. Люди, базы…
Михайлов нетерпеливо хлопнул в ладоши, останавливая меня:
– Да вы даже представить себе не можете, какую рыбу выловили! Склады, вы говорите?
– Да. Целый раздел о складах.
– Так.
Он вскочил и принялся потирать подбородок. Сейчас отключится от меня и начнет размышлять на свои теоретические темы, уйдет в глубины – не вытащишь… Объяснять ничего не станет. Такое уже не раз случалось.
Но нет. Поворачивается ко мне:
– Вставать можете? Ходите легко?
Видел бы он, как я с утра комплексы отрабатывал!
Встаю.
– Дорогой Тимофей Дмитриевич. Нужно место, где не будет посторонних ушей.
О! Раз до обращения по имени-отчеству дошло – дело серьезное.
Веду его к лабораторному блоку. Приема здесь в такое время не бывает, людей почти нет. Мы садимся на банкетку, и профессор Михайлов включает широкое вещание.
– К настоящему моменту, уважаемый Тимофей Дмитриевич, существует несколько теорий, объясняющих появление зон. После относительно недавнего рейда группы Лазарева – Шелихова…
– Шелихов… это Серый, что ли?
– Да, сталкер-одиночка Серый, внеклановик. Сейчас не следует меня перебивать.
Я поднимаю обе ладони, я растопыриваю пальцы в знак того, что осознал свою неправоту и перебивать больше не стану.
– Итак, после относительно недавнего рейда группы Лазарева – Шелихова возобладала гипотеза, согласно которой возникновение Зоны является результатом неких флюктуаций информационного поля Земли. Ни больше – ни меньше. Теории, творцы которых отстаивали версии провалившегося эксперимента военных или заговора злонамеренных советских консерваторов, отставлены в сторону. На мировую закулису и какие-то там комбинации больших финансовых домов планеты еще кивают отдельные личности, но в научном сообществе подавляющее большинство приняло вариант с флюктуацией информ-поля как приемлемый. Сразу оговорюсь: вы знаете, я не физик и не математик, обоснованность этой теории я проверить не могу. Как гуманитарий я в лучшем случае понимаю философскую составляющую базовых дефиниций информ-поля. Не знаю даже, насколько адекватно само это название. Подозреваю, что физики в очередной раз придумали звонкий термин для обозначения мистического явления. Но, допустим, насчет информ-поля физики правы хотя бы отчасти. Допустим. Есть там свои аргументы…
Остается очень серьезный вопрос: а что провоцирует эту самую флюктуацию в данном конкретном месте? Проще говоря, харм случился в Москве, какие-то предхармовые, мнится, феномены отфиксированы в Киеве, Львове, Минске, Питере, Воронеже и Челябинске. Сообщают о первых признаках аномальной активности в Хельсинки, Таллине, Чернигове, Коростене, Мозыре и Гомеле. Почему именно там? Что влияет на активность этого самого информ-поля или уж как его там… Наличие крупных электростанций? Объект атомной энергетики? Какая-то разновидность научных экспериментов? Состав и качество населения? Грубо говоря, не то, где и сколько лежит радиоактивных веществ, а как структурирована инфосфера, чем забиты СМИ? Мы пока этого не пониманием.
Ваш покорный слуга выдвинул предположение: возникновение Зоны стимулируется одним базовым фактором, а именно концентрацией фрагментов старой Зоны за ее пределами. А фрагменты Зоны за ее пределами это прежде всего артефакты и мутанты. С первыми всё понятно без комментариев. Мутантов вывозили из Зоны в виде тушек, частей тушек, а относительно недавно принялись вывозить и живьем. В частных зверинцах они не приживались, поскольку без энергетической подпитки Зоны начинали просто разваливаться на куски. А вот для скоротечных экспериментов годились вполне. Несколько суток тело мутанта способно поддерживать жизнедеятельность даже вне Зоны. Итак, артефакты и мутанты. Хотя и очаги некрупных аномалий уже научились переносить… Но с этой точки зрения очередного харма надо было ждать в Киеве. Прежде всего – в Киеве, а не где-нибудь еще. Там схроны с артефактами такие, что от их реализации можно скупить пол-Европы… А грохнуло-то не там, а в Москве. Киевлянам, весьма вероятно, еще придется пережить очередной харм. Но мы пострадали первыми. Почему? Ваши сведения позволяют предположить: мы ошибались, оценивая объемы киевского трафика. Видимо, московский оказался объемнее, гораздо объемнее всего, что мы могли предположить на сей счет. Крупная организация, наладившая постоянные связи с московским преступным миром, могла тут ворочать колоссальными потоками… А создание значительных «схронов» запустило механизм катастрофы. Ту самую флюктуацию, если использовать терминологический арсенал физиков.
Весь вопрос в том, насколько обоснованно это предположение. И, разумеется, можем ли мы локализовать упомянутый «Союз сталкеров». Теперь с ним надо работать, оч-чень работать. И не только нам, но и людям намного серьезнее нас. Скажите, книги – у вас?
– Нет. И никогда не были.
– Утрачены в Зоне? Находятся в том самом тайнике?
И тут до меня дошло.
Если разом уменьшить в Москве массу аномальных объектов, например, уничтожить их на месте, возможно, Зона перестанет сама себя воспроизводить. Это ведь, прикиньте, якоря Зоны. Она через свои якоря привязана к конкретной локации, к нашей, стало быть, реальности. А убрать их, и она не удержится. Так? Так. Появляется шанс вернуть Город. Правда, это пока еще призрачный шанс. Гипотеза Михайлова да мои кстати пришедшиеся сведения, и больше ничего. А для такой операции потребуются полки, если только не дивизии. Легионы научников, центурии сталкеров-проводников…
– Вы, часом, не задремали, Тимофей Дмитриевич? Объясните толком, откуда у вас эти сведения? Вы хотя бы видели эти книги? Держали их в руках?
– Нет… нет… просто задумался. Я разговорил одного старого знакомого. А он и видел, и в руках держал, и даже изучил со всевозможной подробностью.
– Знакомого по имени?
– Имени у него нет. Ни в исследовательских, ни в милицейских базах ФИО не зафиксировано. По жизни он – Синоптик. Все его так называют.
– Да-да, – задумчиво откликнулся Михайлов. – Синоптик. В какой-то степени преемник Лодочника. Только поглупее и попроще. Не того масштаба фигура. О своем предшественнике он действительно мог знать весьма много. Это уж определенно. Но дальше-то? Синоптик, к вашему сведению, тоже мертв. Получил пулю от бандитов далеко за пределами Зоны. Вы об этом знать не могли, поскольку, когда это произошло, счастливо путешествовали по чертогам Морфея. Значит, рано я обрадовался?
– Насчет книг: тут всё очень непросто… хотя надежда их раздобыть – есть. Синоптик сообщил мне следующее: книги от Лодочника перешли к нему. А вот он продал их кому-то очень крутому. До того крутому, что Синоптик даже назвать его побоялся. Тот передал книги на хранение некому сталкеру и барыге Шишаку. Он, вроде, тоже московский человек. Но я с ним дела не имел никогда.
Я еще договорить не успел, а Михайлов переключил свой навороченный айфокус с диктофонного режима на поиск в базах данных.
– Шишак… Шикак… то есть, Шишаков Сергей Сергеевич… начинал как мародер первой волны… продолжил как бандит… перешел в сталкеры… был в клане «Свобода» звеньевым… подозревался в убийстве… заметьте, в убийстве вне Зоны… разругался со «Свободой», стал одиночкой-внеклановиком… поднялся на чем-то – нет сведений… опять подозревался в убийстве, но уже своего напарника в Зоне… держал подпольную сбытовую базу в Чернигове неподалеку от аэропорта, близ сквера Богдана Хмельницкого… зверски избил такую-то… смотри-ка, до чего брутальный персонаж… перебрался в Брянск… предположительно, и там имел базу скупки и сбыта артефактов… так… вот оно.
Михайлов торжественно зачитывает:
– Создал филиал арт-трафика в Москве, поссорился на этой почве с кланом «Техно». Убил сталкера Фирса. Это уже в дни, когда в городе начался харм. При попытке задержания убил сотрудника московской полиции Галаняна. Хм, тут уже не подозревается, а просто: убил. Скрываясь от полиции, перешел на постоянное жительство в московскую Зону. В настоящий момент является содержателем подпольного сталкер-бара «Хабар» в помещениях бывшей станции метрополитена «Университет». Колоритная личность…
Не, ребята, так жить нельзя. И я, и Михайлов понимаем на всю катушку: этот самый Шишак – упырь кряжистый, он свою выгоду знает. Наука для него – сборище хлюпиков, которых приятно нагнуть и с которыми нет резона разводить базлы. Ничего он просто так не отдаст. И выкупить у него что-нибудь – та еще задачка. Попробуй выкупить принцессу у дракона… Стало быть, такая мне буетень выпадает: отвести в Зону, где я ни разу не был, банду государственных громил со стволами, найти Шишака, изъять у него – за деньги или уж как получится – книги, а потом вывести всех, кто останется в живых, наружу. Именно мне, а не кому-нибудь другому, раз уж Михайлов решил ввязаться в это дело. Притом в самом начале карьеры на новой Зоне… Вот ходочка-то будет: сплошные краснознаменные песни и пляски. Небось, на первой минуте знакомства старлей или капитан из сопровождения скажет привычную фразу: «Давайте раз и навсегда выясним, кто тут кому отдает приказы!» Они ее все время говорят…
– Извините, Тим, мне надо кое с кем потолковать.
Михайлов набрал чей-то номер, сначала говорил спокойно, потом принялся нажимать голосом – он этого не любит, но знает как, – потом называл людей, с которыми не стоит связываться. Дмитрий Дмитриевич умеет своего добиваться. В конце концов его соединили с кем-то важным. Он принялся расхаживать по больничному коридору. До меня долетали ошметки фраз: особая ценность… в связи с началом проекта… гарантирую одобрение… немедленно готовить группу… особо опасный преступник-рецидивист… открывается абсолютно реальная возможность… значительный фонд ценных аномальных объектов… да-да, так называемых артефактов…
Хорошо, что у меня босс выработал в себе очень поганое, но и очень полезное умение – разговаривать с людьми власти на их языке. Я вот никогда не умел. Мне всегда хотелось как-то попросту, по-мужицки, по-русски… и если выпадало мне большое везение, то в последний момент я все-таки сдерживал себя и никому не бил рожу.
Потому и денег у меня, парни, отродясь больших не водилось. А если они, паче чаяния, появлялись, то сейчас же расходились на какую-нибудь хрень, потом и не вспомнишь, на какую именно.
Минут двадцать он так ходил – туда-сюда. То журчал по телефону, то рокотал, то к одному ключик подбирал, то к другому. А потом вздохнул тяжко, вырубил айфокус и сказал мне:
– Счастлив наш Бог, Тим. Есть одна контора, очень заинтересованная в данной тематике… Поэтому сейчас фи-ли-грань-нень-ко каждую мелочь, каждую глупость об этих книгах. Слушаю вас внимательно.
И мы говорили. Говорили очень долго – пока я мог выжимать из себя новые нюансы дела. А на телефон мне сыпались смс-ки:
«Доброе утро, король сталкеров. Я так скучаю по тебе!»
«Ну кто тебе разрешил не быть сейчас со мной? Знаешь, какое за это полагается наказание?»
«Я очень тебя ждала. Очень-очень. Очень-очень-очень. Я чуть не рехнулась тут без тебя».
«Хочу прилететь к тебе. А ты хочешь прилететь ко мне?»
«Всё размышляю, залюбить тебя до смерти или поберечь пока? И, кстати, как ты относишься к этому виду расставания с жизнью? Если что, ты ведь не против, да?»
«Тимка, извини, пожалуйста, что я про расставание с жизнью. Это я не серьезно, ты же понимаешь?»
«А может, и серьезно».
Иногда я говорил Михайлову:
– Дмитрий Дмитриевич, извините, мне надо ответить.
И набирал:
«А я еще больше по тебе скучаю, Стрекоза».
«Вот когда будешь рядом, в смысле совсем рядом, тогда и определим, какое именно полагается мне наказание».
«Стрекоза, я тебе потом расскажу: ты меня с того света вытащила один раз, хотя сама не знаешь, как. Не было бы тебя у меня, так я бы не выбрался».
«Я вообще удивляюсь, почему тебя до сих пор тут нет. Шасси повредила при попытке взлета?»
«Еще кто кого залюбит».
«Напрасно. Стоило бы попробовать разочек».
«Я вообще-то тоже серьезно. Я серьезен, как никогда».
«Эй, ты где? Уже спишь? А я нет. Думаю о тебе».
Поздно вечером она позвонила. Я услышал в телефоне ловкое подражание тому звуку, какой довольные коты издают, когда чешешь им за ухом. Потом Катька сказала: «Знаешь, Тим, такая штука… Я не могу без тебя жить. Я без тебя не жила, а… так, неизвестно что. Только ты не задавайся», – и отключилась
Этой ночью мне спалось хуже.
Сокольники… Небось, превратились в заповедник мутантов…
Всё на свете пропало. Дома у меня больше нет. Средств к существованию – тоже. И город мой любимый, родной мой город сожрала проклятая Зона.
Да что за жизнь у меня такая?
А впрочем, Катька со мной. И, значит… ничего, как-нибудь выкарабкаемся.

Наутро не пришло ко мне «Доброе утро».
Я отправил Катьке свое «Доброе утро», сдобрив меленькими смешинками.
Она не ответила.
Еще одна смс-ка – и опять нет ответа. А смс-ка была такая… откровенная, что нехрен вам, ребята, в нее заглядывать. Жду. Печалюсь.
Я удивлен…
Делаю свои комплексы, завтракаю. Каждые пять минут смотрю на экран телефона… ничего нет. Сказать, что это странно, – ничего не сказать.
Хорошо же, я набираю ее номер. Прямоугольный пластиковый уродец сообщает мне: «…отключен или…» Не дослушиваю. На всякий случай набираю еще раз… а потом еще раз и еще – с тем же эффектом. Одно из двух: какое-то недоразумение с Катькиным телефоном или… стряслось нечто серьезное. И лучше бы первое – второго я нахлебался последнее время аж по самое не могу.
В полдень за мной приезжает машина. Молодой парень из михайловского Центра приносит мне пакет с вещами и записку от Кати: «Король сталкеров, я знаю, ты очень сердит, что я не заехала за тобой. Прости меня, пожалуйста. У меня тут непредвиденные обстоятельства. Не сердись и не беспокойся, я задержусь ненадолго. Сейчас мне надо торопиться, от меня зависят люди. Но потом я тебе всё расскажу и ты меня простишь. Я обнимаю тебя так крепко, что поберег бы ты ребра! Твоя Стрекоза».
И я успокоился. Нет, ребята, я свою жену знаю. Если у нее непредвиденные обстоятельства, значит, это на самом деле непредвиденные обстоятельства, а не ерунда какая-нибудь. Такой уж она у меня человек, зря болтать не станет.
Правда, всё равно обидно немного. Фигня какая-то вышла.
Разбираю пакет. Бельё, джинсы, рубашка, куртка… зонтик. Ну да, женщина же собирала. Бутерброды с окороком и с яичницей, как я люблю. Ну да, женщина собирала, только теперь в хорошем смысле женщина. Денег чуть-чуть. Видно, не очень-то ее дела. И… вот это мне по нраву.
Хороший нож из пятнистой дамасской стали с характерной паутинкой разводов. Рукоятка из карельской березы. На лезвии – значок нашей с парнями мастерской. На ножнах – мое имя. Отличная вещь. Особенно в умелых руках, а у меня руки к ножам сыздавна приучены.
Вот это положила в пакет не просто какая-нибудь там среднестатистическая женщина, а моя жена!
Выписываюсь. Парень из михайловской команды ведет меня к машине и садится за руль. Как же зовут-то его? Совершенно из памяти вылетело.
– Куда мы теперь, – спрашиваю, – к моему новому жилищу? И где оно?
– Твоя хибарка, Тим, подождет. Мы едем на точку, где сейчас базируется Центр.
От слова «хибарка» мне поплохело…
Уважаемые читатели, напоминаем: 
бумажный вариант книги вы можете взять 
в Центральной городской библиотеке им А.С. Пушкина по адресу: 
г. Каменск-Уральский, пр. Победы, 33! 
Узнать о наличии книги вы можете по телефону:

32-23-53.
Открыть описание

1 комментарий:

  1. Из аннотации:"В Московской Зоне появилось неизвестное существо – сверхбыстрое, сверхсильное и смертельно опасное. То ли человек, то ли мутант – информация отсутствует. Известно только, что оно легко убивает опытных сталкеров, а само практически неуязвимо. И именно с этим монстром придется столкнуться проводнику научных групп военсталкеру Тиму и его друзьям – всего лишь слабым людям…"

    ОтветитьУдалить

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Новинки on PhotoPeach

Книга, которая учит любить книги