пятница, 13 октября 2017 г.

Пятигорский А. Вспомнишь странного человека...


Это – для самого себя. Чтобы избавиться от ассоциаций. От связей с ситуациями, которых не переживал, с эпизодами, свидетелем которых не был. Елена Константиновна Нейбауэр была товаркой моей старшей тетки Эсфири Григорьевны по Бестужевским курсам. Она увлекалась антропософией, была горячей почитательницей Рильке, страстной поклонницей Скрябина и приятельницей Андрея Белого. Она прожила революцию, «малые» чистки двадцатых и великие тридцатых, имея обо всем примерно такое же представление, как я сейчас о Рильке, Скрябине и Белом. В конце войны, кажется в январе 1945-го, она явилась к моей тетке с просьбой вернуть ей взятую за десять лет до того книгу Анатоля Франса «Под вязами» (в промежутке между двумя этими датами она пребывала в относительно мягкой ссылке в Кунгуре, что спасло ее от лагерей 37 – 38-го и высылки лиц немецкого происхождения 41-го). Тетка не приняла ее, если таковое выражение вообще возможно, когда речь идет о «квартире», отгороженной фанерной перегородкой от КВАРТИРЫ с проживающими там тридцатью шестью лицами, одной уборной и двумя умывальниками. Проклятый холодный ад! Место, где люди три битых года спали не раздеваясь. Тетка сама мне рассказала об этом «крайне несвоевременном, прямо-таки досадном» посещении Елены Константиновны и добавила, что та считалась в 20-х лучшей наездницей (о ангелы небесные!) Москвы, – «вот и доскакалась со своей антропософией!» 

   Ранней весной 1945-го я ехал на подмосковной электричке и услышал позади себя разговор. Обрывок истории, рассказанный очень высоким мужским голосом, почти фальцетом: «Чудо, но дача оставалась нашей до осени 41-го, когда там устроили пункт противовоздушной обороны». Затем, отвечая на невнятный женский голос: «Кто – он? Никогда! Да нет, я никого из них не видел, по крайней мере, с 21-го... Нет, нет, послушай, меня тогда отец отвез к ним на дачу. Летом 11-го. Я был страстно влюблен в кузину Аленушку... ну, разумеется, ты и не могла о ней слышать. Дядя Вадя имел обыкновение наезжать по субботам. Я помню, как все с нетерпением ждали его – он никогда не являлся без подарков. Мы с ней стояли у калитки, на ней был венок из ромашек, и всякий раз, когда она очаровательно встряхивала своей головкой, лепестки осыпались, и я на коленях подбирал их и клал себе на грудь, под рубашку... Ну да, я тогда его в первый раз и увидел. Он поцеловал Аленушку, потрепал меня по щеке, положил на траву бонбоньерку с шоколадом и прошел в кабинет к ее отцу. „Какой чудесный, элегантный, праздничный человек!” – вскричал я. А она сказала, глядя на красное закатное солнце: „Дядя Вадя – предатель. Он – предаст”.» 

Попов В. Плясать до смерти

 – Ну, ждите! Скоро, даст бог, станете папашей! А вам надо бы настроиться посерьезней! – Это она Нонне. Та хихикнула.
   – Ну? Ты поняла? – отстраняясь от нее, произнес я строго.
   – Нися – во-о! – бодро проговорила она.
   Мы поцеловались, и она с сумкой на плече ушла в гулкие кафельные помещения – стук шагов затихал. Я стоял, прислушивался и, когда он окончательно затих, вышел.
   Нет. Домой не пойду. Не высижу! Мама, я думаю, поймет, что я где-то переживаю.
   Нашел двушку. Диск, как было принято в те годы, крутился с трудом, приходилось вести каждую цифру по кругу не только туда, но и обратно. Упарился!
   – Алло!
   – Ну? – мрачно произнес Кузя.
   Что за тон? Чуть было, обидевшись, не повесил трубку, и тогда прощай, двушка! Но вовремя сообразил, что мрачность относится к его делам, не к моим. Продолжил:
   – Новостей пока нет. Увез в роддом.
   – И моя… с ребенком вернется, – проговорил он.
   – Как?! Она же вроде не?..
   – Заходи, – буркнул он и повесил трубку.
   Кузина новость сразила меня: его Алла тоже решила завести дитя! Причем, как грустно сформулировал Кузя, “внеполовым путем”. Не то что Алла так уж была равнодушна к вопросам пола, скорее наоборот. Но процесс зачатия как некая обязаловка плюс время вынашивания, потерянное для дел, претили ее бурной натуре. И тут захотела все с разлету решить, победив природу.
   – В Нижний поехала, к себе. У нее там сестра померла в родах.
   – Но там, видать, и отец есть? – предположил я.
   – А ее это не волнует! – воскликнул он.
   Да, дикое ее упрямство знакомо, особенно ему.
   – Все! Теперь покоя мне больше не будет! Теперь я тут так… окурок! – Кузя раскинулся на любимой софе, на медвежьей шкуре, где он любил уютно лежать с антикварной пепельницей, утыканной окурками, как пень опятами. В последний раз?
   Высокие, закругленные сверху окна. Вечерняя заря осветила ковры, бронзовые рамы, фарфоровые вазы. Скоро тут пеленки будут висеть. Как, впрочем, и у меня! Но, переживая за друга, о себе как-то забыл.

Успенский М. Райская машина

… – Однажды мастер Хакуин спустился с горы Тодасё и отправился с чашкой для подаяний в ближайшее селение, где постучался в первую попавшуюся хижину. Старая хозяйка отворила, и мастер быстро выставил ногу, чтобы она не закрыла дверь. Старуха обозвала Хакуина дохлой жабой и отказала в милостыне – самой-де жрать нечего. Но тут Хакуин внезапно задумался над смыслом прихода Дарумы с Запада и как бы застыл. Злая бабка повторила свой отказ. Мастер оставался неподвижен. Так повторилось несколько раз. Наконец рассерженная старуха взяла метлу и что было сил треснула пришельца по голове. Хакуин потерял сознание и упал, но поднялся с земли уже совсем другим человеком. С тех пор мастер то и дело отправлял своих учеников в ту хижину, говоря, что злая старуха одна во всей Японии правильно понимает дзен. Некоторые, впрочем, утверждают, что это произошло с мастером Уммоном, но не один ли хрен, то есть васаби? И кому я всё это говорю? Кто бы откликнулся, если слева одна тайга и справа одна тайга, а впереди и за спиной – просека высоковольтной линии, поросшая иван-чаем и малиной? Ягоде был ещё не срок, а лиловые цветы в обрамлении неряшливого пуха имелись в изобилии.
   А в небе над просекой неторопливо плыл навстречу мне очередной Град Небесный о двенадцати вратах…
   Кажется, внешний мир остался прежним…
   Я сидел на бетонном основании опоры и отдыхал.
   Отдыхала и сама опора: не висел над головой непременный гул электронов, силком перегоняемых к потребителю, не слышно было никаких потрескиваний, а один провод вообще бессильно повис, перебитый метким выстрелом. Изоляторы тоже были расстреляны неведомыми охотниками и засыпали землю фарфоровыми осколками.
   – Энергия без проводов! А-ба-жаю! До чего дошла наука! – восхитился я – опять-таки вслух.
   Чистая и сухая портянка есть высочайшее достижение цивилизации, данное нам в ощущениях. Я снова похвалил себя, что захватил «сменку», – дорогой не раз пришлось брести по снегу, который и не думал таять на северных склонах.

Токарева В. Казино

Своя правда.

Марина.
Ее жизнь была проста и сложна одновременно. Впрочем, как у каждого человека.
Марина Ивановна Гусько родилась в простой русской семье, в городе Баку. Баку – в те далекие советские времена – интернациональный город, объединивший все народы, живущие в мире и братстве.
Жизнь протекала во дворах.
Маленькая Марина играла с соседскими детьми – Хачиком, Соломончиком, Поладом и Давидом. Приходило время обеда, из окон высовывались мамы и бабушки и звали детей, каждая со своим акцентом. И все было привычно. Иначе и быть не могло.
Марина любила бегать к морю и залезать с мальчишками на нефтяную вышку, на самый верх. Это было опасно. Дети могли легко сорваться, разбиться, соскользнуть в смерть. Они не осознавали этой опасности. Дети.
Родителям было не до Марины. Она сама формировала и сама заполняла свой день. Набегавшись, возвращалась домой, спала без задних ног. При этом задние ноги были грязные и в цыпках. Однако – детство, начало жизни, ее нежное сияние. Марина любила постоянно орущую мать, постоянно дерущегося брата. Любят ведь не за что-то. Просто любят, и все.
Марина училась на три и четыре. По пению – пять. Она хорошо пела – сильно и чисто. Ее всегда ставили запевалой. Она становилась впереди хора, исполняла запев. А хор подхватывал – припев. Какое это счастье – стоять впереди всех и петь индивидуально...
Марина окончила школу и поступила в педагогический институт. Учитель – это всегда хорошо. Почетно и сытно.
Марина видела своими глазами, как азербайджанские родители таскали учителям корзины с продуктами: домашние куры, фрукты, зелень. Учителя в ответ ставили нужные отметки. Зачем глубинные знания восточным девочкам? После школы выйдут замуж, будут рожать детей. Математика понадобится только для того, чтобы считать деньги на базаре. А русский может не понадобиться вообще.
Марина помнила заискивающие лица родителей и учеников. Ей это было по душе: держать в страхе и повиновении. Как Сталин всю страну, но в более мелком масштабе.
Марина хотела властвовать. Так она побеждала комплексы униженного детства.
В студенческие годы у нее было одно платье. Вечером стирала, утром гладила. Но даже в этом одном платье в нее влюбился Володька Сидоров из политехнического института. Они познакомились на танцплощадке.
Прежде чем пригласить Марину, Володька заслал к ней своего друга Бориса – спросить: пойдет ли она с ним танцевать.

четверг, 12 октября 2017 г.

Волос А. Хуррамабад

   

Еще в конце восьмидесятых годов все было просто и понятно. Огромный кусок планеты на политических картах однородно закрашивался красным. Это была монолитная «империя зла», единый и неделимый Советский Союз.

   И вдруг страна победившего социализма стала расползаться на разноцветные лоскуты. Армения! Азербайджан! Казахстан! Узбекистан! Киргизия! Таджикистан! И еще! И еще!..
   Западный мир пришел в замешательство. Была одна страна — стало много. И в каждой, оказывается, — своя история и культура, свои собственные надежды и претензии, свои разочарования, беды и кровь… Как к ним относиться? Чего от них ждать? Что они несут миру?
   Если бы где-нибудь на территории бывшего Советского Союза и впрямь существовал город Хуррамабад, то, несомненно, обозначающий его кружочек можно было бы отыскать на карте Таджикистана…
   Бывшая Советская Социалистическая, а ныне просто Республика Таджикистан — одна из самых южных территорий распавшегося СССР, непосредственно граничащая с Афганистаном. Это горная страна, в которой живет около четырех миллионов человек. Большая часть населения — таджики, древний народ арийского происхождения, говорящий на окающем диалекте фарси — персидского языка. До завоевания арабами в VIII веке предки современных таджиков были приверженны зороастризму — огнепоклонничеству, на их территориях развивалось интенсивное орошаемое земледелие, процветали различные искусства и ремесла. Вторжение войск Арабского халифата в Иран и в Среднюю Азию, насильственное насаждение ислама и арабского языка нанесло сокрушительный удар по древней иранской культуре. По выражению летописца, наступили «века молчания». Однако к IX веку иранская традиция смогла перебороть, словно растворяя в себе, грубую культуру пришельцев. Выступая поначалу в арабоязычном облачении, она не только подняла на новую высоту арабскую литературу, но и подготовила предпосылки для последующего возникновения богатейшей литературы уже на родном языке иранцев (таджиков и персов).
   Таджикистан в его современных границах — это не однородная глыба. При внимательном рассмотрении становится понятно, что таджики делятся на несколько территориальных общностей. (Примерно так Германия делится на разные земли.) Все они говорят, вроде бы, на одном языке — да в каждой земле все-таки по-своему. Песни не те. Одежда отличается. Танцы другие. Свойства национального характера разнятся…

Ряжский Г. Люди переходного периода



Первым неладное почуял Парашют. Кстати, имя это он получил от Ленуськи, которая, будучи в ту пору женщиной чрезвычайно терпимой, да и во всех остальных смыслах просто милейшей, с первых же его полётных опытов не стала препятствовать этим необыкновенно затяжным прыжкам со шкафа на диван, когда котёнок, приземлившись, вонзал острейшие когти и как бы тянул на себя, выдирая из гобелена разноцветные нитки, невидимый парашют — в попытке собрать его в невесомую кучку.
Гобеленовую обивку, как вскоре и весь этот испанского производства диванчик, целиком, мы мысленно списали, не сговариваясь и не сожалея, и окончательно отдали на растерзание Парашюту. А что делать — за неимением прочих этот единственный ребёнок в нашей небольшой семье вполне мог позволить себе любое безобразие, какое только могло залететь в его кошачий ум.

   Да и рос он быстро, потому что хорошо питался и в этом смысле не знал ни малейшего отказа. Да и с какой стати отказывать? Ежедневный саквояжик, набитый по самую защёлку ценными остатками ресторанного производства, доставлял к его ночному столу лично я сам, и сам же раскладывал угощенье в три-четыре разные мисочки. Ну сами посудите — как можно, к примеру, кусочек нежнейшего «Filet de poulet en pâte» соединить в пространстве одной, пускай даже кошачьей, посуды с порцией абсолютно непочатого десерта типа «Flan de fromage avec la purée de framboise», причём взятого не от края запечки, а выуженного из самой воздушной середины лотка.
   Не выказав хотя бы единожды звериного протеста против предлагаемого мною меню, Парашют досрочно, что туловищем, что ленивыми, но пронзительно острыми мозгами, вызрел в величественного зверя, состоящего из солидного мехового торса, серого, перепоясанного равномерно расположенными по нему чёрными полосами, и громадной мудрой головы с заплывшими от неизбывных наслаждений глазами и топорщащимися в стороны жёсткими усами. Четыре явно коротковатые для такого могучего сооружения пушистые конечности, оканчивающиеся мягкими, в розоватую крапинку, неслышными подушечками, и пышный светло-серый хвост завершали картину нашего семейного благополучия. Мы — это любящие супруги с уже приличным стажем Герман и Елена Веневцевы.
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Новинки on PhotoPeach

Книга, которая учит любить книги