пятница, 28 апреля 2017 г.

Фелитта Ф. Де Похоронный марш марионеток

   
Из-за гор появилось солнце, омыв золотистым светом шоссе Пасифик-Коуст, а за ним и плотный, влажный от росы песок, полосой тянувшийся по берегу к югу от Карбон-Бич.14
   Волны накатывали на побережье и, отступая, оставляли на песке комки бурых водорослей; здесь, за внезапно обрывавшейся вереницей частных владений, для простых смертных открывался узкий проход к океану; по мокрому, покрытому грязью песку трусцой бежал мужчина. Бегун был человеком, который уважал частную собственность. Он и сам владел двумя виллами, одна из которых находилась в Пасифик-Палисейдс,15 а вторая в Испании, кроме того, у него имелась квартира в Нью-Йорке. Он был президентом агентства по рекламе и связям с общественностью, третьего по величине в Голливуде. Где бы он ни жил, он везде активно боролся с бродягами, бездомными и прочими отбросами общества.
   В северной части пляжа он наткнулся на следы попойки, устроенной накануне подростками. Неприглядное зрелище нарушило его душевный покой.
   Но сейчас, продолжая бежать в сером, мокром от пота спортивном костюме, с красной повязкой на голове, стягивавшей его черные вьющиеся волосы, этот человек наслаждался оттого, что вдыхает полной грудью свежий утренний воздух. Справа от него простирался бескрайний Тихий океан, мирно рокочущий, вечный, слева раскинулись роскошные особняки. Вдали виднелась вилла Дж. Пола Гетти, восьмидесятикомнатная громада, царственно возвышавшаяся над горами и скалами Порто-Марина-Уэй, прекраснейшей части калифорнийского побережья.16 Бегун был не прочь приобрести дом на этих холмах с видом на океан, но он знал, что здесь сейсмически активная зона. Дома буквально сползали с фундаментов, и городские власти сносили их — за счет владельцев!
   Мужчина побежал быстрее. Водоросли вперемешку с мокрым песком чавкали, просачиваясь между пальцами его босых ног. Он гнал от себя тягостные мысли, изо всех сил стараясь сосредоточиться на оздоровительном эффекте бега.
   Откуда-то издалека донесся звук, похожий на жужжание мухи. Мужчина повертел головой, но ничего не увидел, кроме собственных следов, убегавших вдаль на четверть мили и терявшихся в сверкавшей на солнце грязи тихоокеанского пляжа. Было 6.45 утра. В уме он начерно составил две записки своим адвокатам. Предстояла суровая битва в суде за право распространения видеофильмов клиента на международном рынке.
   И вновь послышалось жужжание огромной мухи. Мужчина прикрыл рукой глаза, защищаясь от солнца, ярко светившего теперь над плоскими крышами вилл, и увидел аэроплан длиной около двух футов, который выписывал восьмерки прямо над его головой. Это была радиоуправляемая модель.
   «Чертовы дети!» — подумал бегун. Он обшарил взглядом крыши и берег, но того, кто управлял самолетом, не обнаружил.
   Он продолжил бег. Но самолет сбил его с ритма. Бег трусцой должен быть ритмичным — подобно бегу кинопленки через зубчатое колесо. В противном случае наступает усталость и вместо приятного расслабления пробежка вызывает лишь тяжесть во всем теле. Мужчина увеличил темп, словно стараясь обогнать это гнетущее чувство.

Вудхед П. Запретный храм


Тибет, март 1956 года.
   Он остановился перед самым поворотом.
Услышав шум, похожий на Топот животного, проламывающегося через бамбуковые заросли, он подумал, что это, должно быть, какой-нибудь молодой послушник, и замер. Потом раздались резкие голоса, выкрикивающие приказы на китайском. Он бросился прочь с дорожки и затаился в зарослях, опустив лицо к заиндевелой земле.
   Несколько секунд спустя на дорожке появилось четверо солдат с винтовками на плечах. Они оживленно переговаривались, быстро и резко показывая руками куда-то выше по долине. Рега видел прямо перед собой пару побитых армейских ботинок, грязные шнурки с кристалликами снега. Еще несколько шагов — и они выйдут прямо на него. Он слышал дыхание и чавкающие звуки — солдат жевал табак.
   — Цай нар!— прокричал голос где-то чуть дальше, и ботинки, застыв на секунду, захрустели по подмерзшей земле в другом направлении.
   Рега прерывисто вздохнул, но облегчение сменилось ужасом, когда он понял суть произошедшего. Один из солдат, видимо, оглянулся в сторону переходящих одна в другую долин и увидел — в просвете между деревьями, словно в замочной скважине, — то, что должно было еще несколько веков оставаться скрытым.
   Несколько мгновений спустя раздались новые крики, и десятки пар ботинок протопали мимо места, где он лежал.
   Все было кончено. Их нашли.
Всю зиму монахи ждали в обледенелой чаше ущелья Цангпо. Когда снега начали таять и рододендроны пробились сквозь промерзшую землю, монахи поняли, что их время пришло. Скоро дни начнут удлиняться, и Дошон-Ла снова станет проходимым. Менялись времена года, а с ними и судьба монахов. Они несколько месяцев слышали истории — жуткие, рассказанные шепотом, — доходившие из внешнего мира. Потом, две недели назад, к монастырю с трудом добрели два носильщика. Они были все в снегу, совершенно выбились из сил, однако им удалось совершить ночное восхождение, чтобы донести до монахов известие: на противоположной стороне громадных горных пиков они видели легко узнаваемые палатки китайского поискового отряда.
   Цель их появления не вызывала сомнений: других причин разбивать лагерь у начала одного из самых труднопреодолимых тибетских перевалов не было. Видимо, кто-то навел их. И теперь они ждали окончания зимних метелей.
Шли часы, а молодой послушник Рега оставался совершенно неподвижным. Он задумался, и теперь его обычно гладкий лоб избороздили морщины, а карие глаза, словно слепые, смотрели вдаль по другую сторону темной пропасти. Он, недавно достигший двадцатилетия, был от природы худым и жилистым, и холод от земли пробирал его даже сквозь теплую зимнюю одежду. Ноги занемели, и он крепко обхватил себя руками, пытаясь хоть немного согреться.
   Поначалу он не понял, что за свет мелькает вдалеке. Может, это его усталый разум играл с ним после долгих часов холода и страха. Но свет не исчезал, напротив, становился сильнее: оранжевый шар, казалось, увеличивался в размерах с каждой минутой, устремляясь высоко в ночное небо.

четверг, 27 апреля 2017 г.

Хаммесфар П. Ложь


   Началось это в четверг, в конце июля 2002 года, в один из редких для этих широт жарких летних дней, когда единственный способ спастись от зноя – сидеть в тени, потягивая прохладительные напитки. Сюзанна Ласко, нервничая и обливаясь по́том, стояла в оснащенном кондиционерами вестибюле административного здания «Герлер» и ждала один из четырех лифтов. Наконец он подошел, дверь открылась, и навстречу Сюзанне вышла… ее точная копия.
   Женщина, так неожиданно появившаяся перед ней, была хоть и не как две капли воды, но все же поразительно похожа на нее. Фигура, глаза, рот были как у Сюзанны. Лицо незнакомки очень походило на лицо Сюзанны – только с безупречным макияжем и обрамленное модной прической. Волосы женщины, насыщенного каштанового цвета, были намного короче ее собственных, выгоревших на солнце и доходивших до плеч. На двойнике была белая блузка и светло-серый костюм в узкую полоску.
   Скучное сочетание цветов, решила Сюзанна. Но костюм и блузка сидели безукоризненно и выглядели так, будто их только что выгладили. На правом плече женщины висела сумочка, стоившая, должно быть, целое состояние. Под мышкой – папка, туго набитая документами. Никогда еще Сюзанна не чувствовала себя такой жалкой, убогой, такой несчастной, старой и неухоженной.
   Она тоже была в костюме, зеленом, десятилетней давности. В последний раз она надевала этот костюм три года тому назад по случаю развода с Дитером Ласко. Для этого мероприятия он подходил как нельзя лучше. А вот для собеседования в известной маклерской конторе он совершенно не годился. Но сегодня утром Сюзанна не смогла найти у себя в шкафу ничего более достойного.
   В тот день, когда они впервые встретились с Надей Тренклер – так звали двойника, – в портмоне у Сюзанны лежали два евро и шестьдесят два цента. Она заранее пересчитала деньги, прежде чем отправиться навстречу переменам в своей жизни. В январе Сюзанна потеряла очередное место работы, которое было временным, а стало быть, не позволяло ей рассчитывать на пособие по безработице. Просить помощи в отделе социального обеспечения ей не позволяли как гордость, так и опасение, что бывшего мужа поставят в известность о состоянии ее дел. К тому же Сюзанне не хотелось, чтобы мать, у которой имелись кое-какие сбережения, узнала о бедственном положении дочери.

Стил Д. Большая девочка

Джим Доусон от рождения был наделен привлекательной внешностью. Единственный ребенок в семье, не по годам рослый, сильный и спортивный, для родителей он был светом в окошке. Рождение сына после многолетних безуспешных попыток, когда обоим уже было за сорок, стало для отца с матерью подлинным счастьем, а в каком-то смысле и неожиданностью. Они уже потеряли надежду, и тут вдруг на свет появляется мальчик, да еще такой красавец. Мать с умильным выражением качала сына на руках, отец с упоением играл с ним в мяч. Джим был звездой школьной бейсбольной команды, девчонки за ним так и увивались. Темноволосый, с бархатными карими глазами и выразительной ямочкой на подбородке, он вполне мог бы сойти за киногероя. В колледже Джим – капитан футбольной команды – был заметной персоной, и никто не удивился, когда он стал встречаться с самой красивой девушкой на курсе. Ее семья переехала из Атланты в Южную Калифорнию, когда Кристина поступила в колледж. У миниатюрной и изящной девушки были такие же темные глаза и волосы, как у Джима, и фарфорово-белая кожа, как у сказочной Белоснежки. Ласковая и кроткая, с тихим голоском, она смотрела на него с обожанием. Они обручились сразу после окончания колледжа, а на Рождество сыграли свадьбу.
   К тому времени Джим уже работал в рекламном агентстве, Кристина же после окончания колледжа занялась подготовкой к свадьбе. Она получила степень бакалавра, но главной ее целью в студенческие годы было найти жениха и выйти замуж, что ей и удалось сделать. Джим и Кристина были восхитительной парой, образцом типично американской красоты. Они великолепно дополняли друг друга и могли бы украсить обложку любого глянцевого журнала.
   После свадьбы Кристина заикнулась было о карьере фотомодели, но Джим и слышать ничего не желал. У него была хорошая работа с приличным заработком, и он не хотел, чтобы его жена работала. Что о нем подумают, если его супруга будет вкалывать? Что он не в состоянии ее обеспечить? Джим хотел, чтобы жена сидела дома и каждый вечер ждала его с работы, что Кристина и делала. И все, кто их знал, говорили, что это самая красивая и гармоничная пара.
   Вопроса о том, кто в доме главный, у них никогда не возникало. Правила всегда устанавливал Джим, и его жену это устраивало. Мать Кристины умерла, а свекровь, которую девушка называла «мамой Доусон», беспрестанно расхваливала сына. Да и сама Кристина не менее искренне восхищалась своим мужем. Он неплохо ее обеспечивал, был любящим супругом, поддерживал превосходную физическую форму и в своем рекламном агентстве уверенно продвигался по карьерной лестнице. С людьми он всегда был обходителен и приветлив, тем более что умел располагать к себе окружающих, и слышать критику в свой адрес ему не приходилось. Да и причин для этой критики не было. Джим был симпатичный во всех отношениях молодой человек, легко сходился с людьми, обожал свою жену и всячески о ней заботился. Требовал он от супруги, по его мнению, немного: чтобы она отвечала ему такой же преданностью и любовью, делала все, как он скажет, и позволяла самому принимать решения. Те же принципы исповедовал отец Кристины, который воспитал дочь в традициях семейного согласия и супружеской верности. И сейчас она была искренне убеждена, что о такой жизни, как у нее, можно только мечтать. От Джима не приходилось ждать неприятных сюрпризов или разочарований, он был предсказуем и открыт. Он оберегал жену и заботился о ней, обеспечивая при этом достойное существование, так что оба были вполне довольны своей семейной жизнью. Каждый отлично знал свою роль и играл по правилам: Кристина боготворила мужа, а он позволял себя боготворить.

Барнс Д. Артур и Джордж

Артур.
Ребенок хочет видеть. Так начинается всегда, началось так и на этот раз. Ребенок хотел видеть.
   Он умел ходить и мог дотянуться до дверной ручки. Сделал он это без какой-либо определенной цели, инстинктивный туризм малыша и ничего кроме. Дверь была для того, чтобы толкать; он вошел, остановился, посмотрел. Там не было никого, чтобы глядеть, он повернулся и ушел, тщательно закрыв за собой дверь.
   То, что он увидел там, стало его первым воспоминанием. Маленький мальчик, комната, кровать, задернутые занавески, просачивающийся дневной свет. К тому моменту, когда он описал это для других, прошло шестьдесят лет. Сколько внутренних пересказов обкатывали и сочетали простые слова, которые он наконец употребил? Без сомнения, оно выглядело все таким же ясным, как в тот день. Дверь, комната, свет, кровать и то, что лежало на кровати: «Белое и восковое нечто».
   Маленький мальчик и труп: в Эдинбурге его времени такие встречи вряд ли были редкостью. Высокая смертность и стесненные жилищные условия способствовали раннему узнаванию. Дом был католическим, а тело — бабушки Артура, некоей Катерины Пэк. Быть может, дверь нарочно не заперли. Не было ли тут желания приобщить ребенка к ужасу смерти? Или — не столь пессимистично — показать ему, что смерти бояться не надо. Душа бабушки просто улетела на небеса, оставив позади себя только сброшенную оболочку, свое тело. Мальчик хочет видеть? Так пусть мальчик увидит.
   Встреча в занавешенной комнате. Маленький мальчик и труп. Внук, который, приобретя воспоминание, перестал быть «нечто», и бабушка, которая, утратив атрибуты, теперь обретаемые ребенком, вернулась в это состояние. Маленький мальчик смотрел, и более полувека спустя взрослый мужчина все еще смотрел. Чем, собственно, было это «нечто» — или, точнее, что именно произошло, когда осуществилась великая перемена, оставившая после себя лишь «нечто», — именно этому суждено было обрести для Артура всепоглощающую важность.

Бенигсен В. Чакра Фролова

Сон никак не шел. И все раздражало. Как при гриппе, когда даже легкое прикосновение вызывает невыносимый телесный дискомфорт. Раздражал щебет птиц за окном. Раздражала июньская духота. Раздражали монотонные щелчки маятника в старинных часах на кухне. Раздражало собственное сердцебиение. Раздражало все это галдяще-щебечуще-щелкающее многообразие жизни. Хотелось скинуть его, как скидывают липкое от пота одеяло. Сдернуть, содрать, соскрести, соскоблить. И закричать.
Какое-то время Фролов насильно удерживал свое тело в неподвижном состоянии, надеясь обмануть сам себя, но наконец сдался. Зашевелил пальцами ног. Повел затекшей шеей и скосил глаза на спящую рядом Варю. Лунный свет, струясь через распахнутые ставни окна, гладил ее лицо, отчего то казалось спокойным, безмятежным и каким-то мертвенно-красивым. В нем не было ничего от той привычной Вари, которую Фролов знал уже два года. Разве что чуть опущенные вниз уголки губ. Словно даже во сне она слегка капризничала или выражала недовольство. Да, спящей она была намного красивее. Фролов подумал, что в гробу она, наверное, будет просто писаной красавицей. Если, конечно, умрет молодой. А уж если кому-нибудь взбредет в голову провести конкурс красоты среди молодых покойниц, она точно возьмет главный приз. Посмертно, конечно.
Фролов задумчиво отер ладонью липкий от испарины лоб и вспомнил, что как раз недавно, кажется в «Крокодиле», читал фельетон, посвященный проведенному где-то на Западе конкурсу красоты среди женщин в купальных костюмах. Сам Фролов ничего предосудительного в этом не видел (ну не голые же!), но автор заметки подал новость в столь убийственно издевательском тоне, что было ясно – дальше извращаться некуда и конкурс на самую красивую покойницу не за горами.
Фролов еще раз посмотрел на Варю и вдруг почувствовал непреодолимое желание задушить ее. Сжать в своих ладонях горячую шею и выдавить жизнь из тела, как краску из тюбика. Но он понимал, что никогда не решится на убийство. Не только по причине малодушия. А потому что любит ее. Любит так, что не мыслит своей жизни без нее. Что еще хуже – не мыслит ее жизни без него. И что совсем плохо – точно знает, что она-то, сволочь, легко мыслит как первое, так и второе. За это он ненавидел ее. А следом и себя. За то, что не может ее долго ненавидеть. А почему – и сам не знает. Много раз Фролов пытался разлюбить Варю. Пропадал, уезжал, напивался, говорил ей гадости (потом, конечно, извинялся). Ничто не помогало. В какой-то книжке он вычитал, что мужчина может разлюбить женщину, если начнет мысленно коллекционировать ее недостатки, в том числе и физические. Вот, мол, здесь усики небольшие, вот бородавка уродливая на плече, а тут морщинка некрасивая. В общем, при желании, как утверждал автор, можно доколлекционироваться до полного равнодушия, а то и брезгливости.
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Новинки on PhotoPeach

Книга, которая учит любить книги