понедельник, 23 декабря 2013 г.

Лотт Т. Запретное видео доктора Сеймура

ПРЕДИСЛОВИЕ

История смерти доктора Алекса Сеймура отложилась в общественном сознании значительно глубже, нежели история его, в сущности, ничем не примечательной жизни — и по понятным причинам. До сих пор внимание публики было сосредоточено на обстоятельствах, приведших к его кончине пятидесяти одного года от роду, в подвале заброшенного дома в Западном Лондоне. Конфиденциальность, вуайеризм и сексуальное насилие — темы, кружившие вокруг этого подвала, как вопрошающие плакальщики, находились под пристальным вниманием с тех пор, как почти два года назад всплыла история его сложных, приведших в итоге к фатальному исходу отношений с Шерри Томас.

Я, признаться, нахожу чрезвычайно странным то обстоятельство, что среди множества первоклассных и опытных писателей, высказавших свое мнение относительно этой необычной и необычайно современной семейной истории, я первым получил доступ к горячо обсуждаемым, но по-прежнему скрытым от публики записям Сеймура.

Когда осенью прошлого года Саманта Сеймур обратилась ко мне с просьбой о сотрудничестве в написании книги о ее семье, муже и мисс Шерри Томас, я оказался в затруднительном положении. К тому моменту мой вклад в мир документальной беллетристики сводился к моей первой книге «Аромат увядших роз», повествующей о самоубийстве моей матери, и небольшой, вызвавшей краткую дискуссию статье в литературном журнале о том, как распался мой брак в конце 1990-х. Кроме того, я пишу колонку в одной из лондонских газет и изредка — репортажи о путешествиях. В общем и целом моей квалификации явно не хватало, чтобы изложить историю, приведшую к этому знаменитому и, более того, доступному к просмотру акту насилия и осквернения. Доступность эту, кульминацией которой стала интернет-трансляция пресловутой «Кожаной записи», я обсуждать не намерен, кто бы или что бы не было тут виной — воровство, подкуп или же сама Шерри Томас. Я не ищейка и даже не специалист по журналистским расследованиям. Однако, после того как, к несчастью семейства Сеймур, «Кожаная запись» просочилась в эфир, миссис Сеймур показалось, что эту запись необходимо как-то «прояснить». Для выполнения этой миссии она решила обратиться ко мне — хотя моя вера в возможность прояснить что-либо какими-либо средствами весьма невелика. Действительность слишком запутанна.

Таким образом, я предположил, что Саманта Сеймур просто ошиблась адресом. Тем не менее, когда мы встретились в офисе моего издательства в Западном Лондоне, она заверила меня в обратном. Она рассказала, что после смерти ее мужа и последующего обнаружения записей Сеймура пережила сильнейший нервный срыв. Вскоре после этого знакомый дал ей мемуары о моей матери, в которых описано не только ее самоубийство, но и моя борьба с психической болезнью. Книжка, по ее утверждению, помогла ей восстановить силы и вызвала такое восхищение, что она решила разыскать меня и обсудить возможность беллетризации истории ее семьи и Шерри Томас.

Я пытался объяснить ей, что никогда даже не пробовал пересказать чью-то историю, не то что написать по ней книгу. Я всегда рассказывал только о себе. Однако она настаивала: мол, про Алекса наплели столько небылиц — он и извращенец, и ищейка, и псих, и маниакальный диктатор, — что только полное изложение фактов способно эффективно скорректировать искаженное восприятие этих печальных событий. Подобное изложение докажет, что Алекс Сеймур, пусть неоправданно и глупо, однако действовал исключительно из желания защитить любимую им семью.

За доступ к записям телевизионные компании предлагали миссис Сеймур внушительные суммы. И получали неизменный отказ. Тем не менее, чтобы я мог наиболее полно рассказать историю ее мужа, миссис Сеймур сочла возможным предоставить мне право просмотреть все видеозаписи Алекса Сеймура, сделанные в их доме. Она сказала, что ни в коем случае не позволит транслировать записи, однако, принимая во внимание уровень общественного интереса и вызванное подобным любопытством искажение фактов, важно, чтобы их просмотрел и описал непредвзятый зритель.

Она сказала, что, прежде чем предоставить неограниченный доступ к записям, хотела бы задать мне один простой вопрос. Вопрос был следующий: «Вы умеете быть честным?»

Я немедленно ответил, что могу лишь только постараться и, более того, обречен на неудачу. И добавил, что стопроцентная честность, вероятно, и существует там, куда ушел Алекс, однако найти ее на этом свете едва ли возможно. Однако честность — это не то же самое, что правда, в которую, проявляя некоторую старомодность, я все еще верил — по крайней мере, как в нечто, к чему должен стремиться писатель.

Такой ответ ее, по-видимому, удовлетворил. Тут же, на месте, она предложила мне доступ к записям и права на книгу. Она сказала, что после того, как я воспользуюсь записями, они будут помещены в банковский сейф и заперты до ее смерти.

Не стану отрицать, что меня воодушевила такая перспектива. С чисто профессиональной точки зрения это золотое дно, и если на продажах книги хоть как-то отразится интерес, который возбудило это дело, я мог рассчитывать на определенное финансовое благополучие. Тем не менее я выразил еще некоторые сомнения. Записи Сеймура были лишь частью истории; были еще записи, сделанные Шерри Томас, из которых самой известной была «Кожаная запись», а кроме того — видеодневники Алекса Сеймура, в которых он сам рассказывает о своих опытах. Без этих ключевых частей головоломки я чувствовал опасность опуститься до очередного упражнения в бумагомарательстве или, по крайней мере, заведомо ложной интерпретации событий в целях обогащения.

Миссис Сеймур со мной согласилась. Позднее она призналась мне, что, если бы я не высказал это опасение, она бы усомнилась в правильном выборе автора для этого проекта. Это была небольшая проверка, и я ее прошел. Что касается записей мисс Томас, которые ей не принадлежали, она была уверена (и, как потом выяснилось, вполне обоснованно), что полиция согласится выдать их, дабы помочь семье закрыть эту болезненную тему.

Итак, мы оба избавились от своих опасений. Я чувствовал все возраставшую уверенность, что у меня, возможно, будет шанс выстроить реальную картину истории доктора Сеймура и его весьма необычных отношений с Шерри Томас. Однако природа этого дела была настолько сложной, что" я позволил себе испросить еще один источник сведений, сбор которых, я знал, мог оказаться очень болезненным для миссис Сеймур и ее семьи. Вкратце: я спросил ее, готова ли она и ее дети подросткового возраста, Гай и Виктория, дать мне подробные и откровенные интервью. (Полли, младшей дочери Сеймуров, было всего шесть месяцев, когда скончался ее отец, и ее эта просьба, естественно, не касалась.)

Спустя несколько недель миссис Сеймур согласилась ответить на мои вопросы, но отказалась позволить мне интервьюировать своих детей, которые, по ее словам, были для этого слишком юны. Я принял ее точку зрения и решил, что доступа к Саманте Сеймур достаточно для начала работы над проектом. Однако она выдвинула еще одно требование, на которое я согласился с некоторыми оговорками: я получаю щедрое вознаграждение за составление книги и оставляю за собой авторские права на публикацию этих материалов в газетах, однако все отчисления от прав на теле- и киноэкранизации пойдут в недавно учрежденный Сеймуровский институт вопросов конфиденциальности (СИВК). Как она объяснила, этот институт станет первой благотворительной организацией подобного рода, занимающейся одной из самых губительных страстей современного мира, которой подвержены не только отдельные люди, но и целые государства, телевизионные компании и предприятия, а именно болезненному желанию, как сказано в манифесте института, открыто или тайно «наблюдать, подглядывать, пялиться и совать свой нос». И не только из соображений безопасности, но ради удовольствия и развлечения и чтобы поиздеваться и унизить. Миссис Сеймур — по понятным, наверное, причинам — уверена, что эта тенденция есть коварный и болезнетворный паразит, отравляющий наш британский образ жизни.

У Сеймуровского института одна цель — вернуть конфиденциальность частной и общественной жизни. Тот факт, что, согласившись на эту книгу — вернее, даже явившись инициатором ее написания, — миссис Сеймур сама отворила дверь в личную жизнь своего мужа и семьи, ни в коем случае не является парадоксом: миссис Сеймур лишь пользуется всеми имеющимися в наличии средствами, чтобы восполнить хотя бы часть того ущерба, который причинило ей вторжение в ее частную жизнь. Поскольку эта работа проведена с ее согласия и согласия всех заинтересованных сторон, конфиденциальность не нарушена. Напротив, ее цель — восполнение ущерба, нанесенного другими средствами.

В итоге я подписал договор, с единственной с моей стороны оговоркой: я смогу обнародовать обнаруженные мною обстоятельства без согласия и без каких-либо препятствий со стороны семьи Сеймур. Если они готовы довериться мне, доверие должно быть полным. Я представлю им законченную книгу и позволю проверить факты, однако вопросы удаления каких-либо частей, влияющих, на мой взгляд, на понимание истории в целом, останутся в моем ведении. Иначе моя писательская честность оказалась бы скомпрометированной, а поскольку именно это качество и заставило ее обратиться ко мне, было бы нелепо подрывать его, лишив меня контроля над конечным продуктом. Конечно же, я выслушаю точку зрения семьи, но, коль скоро большая часть доходов от книги пойдет в Сеймуровский институт, по крайней мере, я сам буду определять ее содержание.

Миссис Сеймур согласилась — не без сопротивления, однако в итоге она приняла мою позицию: любая попытка представить правдивую историю едва ли будет восприниматься всерьез, если те, кто может от этого пострадать, станут контролировать конечный продукт. Она также признала, что я писатель добросовестный и что симпатии публики скорее всего будут на ее стороне; практически это означало, что я едва ли смогу причинить ей больший вред, нежели все, что она уже испытала.

Я исхожу из того, что всякое представление о реальности, даже наше собственное восприятие, отражает лишь точку зрения. В данном случае я приложил все усилия, чтобы мое изложение было непредвзятым — возможно, как позднее думалось мне, в подсознательном стремлении поспорить с видеокамерой за право максимально достоверно представлять то, что мы называем реальностью. Тем не менее сам по себе отбор фактов — какие цитаты я использовал, а какие нет, какие видеозаписи посчитал незначительными, скучными или слишком навязчивыми — говорит о том, что созданная мной версия реальности тоже искажена. Иногда я позволял себе некоторую вольность в суждениях и критичность в оценке определенных событий и собственных впечатлений от Сеймуров и Шерри Томас.

Это, однако, не подразумевает, что правду не отличить от лжи. Работая над книгой, я старался ориентироваться на основной приоритет миссис Сеймур, выраженный в простых словах: «Вы умеете быть честным?» И я могу откровенно ответить, что старался, признавая и тот неизбежный и очищающий вывод, что при всем стремлении я был обречен на неудачу.
В конечном счете, могу только надеяться, что неудача эта честная и что результат проливает больше света, нежели отбрасывает тени.

 Интервью с Самантой Сеймур 

Внешность миссис Сеймур известна многим, поскольку телевидение и пресса уделили этому делу повышенное внимание. Однако при личном общении она производит впечатление, заметно отличающееся от того одномерного образа убитой горем вдовы с поджатыми губами, в котором она обычно предстает. Во время наших бесчисленных встреч для интервью, проходивших в моем лондонском офисе недалеко от Портобелло-роуд или в их семейной обители в Эктоне, она часто была сердечной, вежливой и щедрой, но иногда, занимая оборонительную позицию, становилась резкой и очень непростой в общении. Ей тридцать девять лет, и она остается привлекательной женщиной, хотя ее округлое кукольное личико исхудало и вытянулось от выпавшего на ее долю испытания. Она среднего роста, и для матери троих детей у нее хорошая фигура. У нее прямые темно-каштановые волосы до плеч, она предпочитает повседневную ладно скроенную дорогую одежду из хороших тканей без узоров и спокойных тонов — черного, синего, белого, темно-серого.
Несмотря на высокий интеллект — миссис Сеймур получила степень доктора психологии в лондонском колледже Биркбек, — она очаровательно рассеянна. Она может поставить чашку кофе и тут же забыть куда. Она считает себя неуклюжей и «немного неряхой». Она всегда одевалась со вкусом, вещи были хорошо выглажены, и тем не менее при каждой встрече я замечал пятно от еды или чернил на лацкане, блузке или юбке. Это, однако, не помешало ее успешной карьере в пиар-отделе небольшой лондонской консалтинговой компании «Джекдоу», и хотя ее склонность к беспорядку приводила мужа в бешенство, в целом отношения у них были, по ее мнению, вполне здоровые.
Прежде чем ответить на вопрос, миссис Сеймур почти всегда делала паузу, чтобы взвесить и обдумать свой ответ. Ее несколько неряшливый внешний вид дает неверное представление о том, что происходит у нее в голове.
Со времени рождения Полли и последующей кончины мужа миссис Сеймур пожертвовала карьерой, чтобы сосредоточиться на Сеймуровском институте. Она призналась, что, до того как ее постигла тяжелая утрата, позднее материнство ослабило ее амбиции и что муж стал более или менее «главным добытчиком».
Наше первое интервью состоялось в моем ноттинг-хиллском офисе. На ней были черные слаксы и белая, в пейзанском стиле блуза. Макияж ее был легким и довольно неумелым, помада размазалась по губам. Она нервничала, иногда кокетничала, а временами сильно смущалась и беспрестанно курила «Силк-кат ультра». Тем не менее в целом она производила впечатление чрезвычайно проницательной и уверенной в себе женщины.
Могу я начать со слов благодарности, с занесением в протокол, за ваше согласие участвовать в этом? Я понимаю, что это тягостная перспектива.

Должна признаться, ничего приятного я не предвкушаю.
Мы можем никуда не торопиться.
Приятно слышать. Конечно, я ведь сама вас нашла. В действительности это вы согласились в этом участвовать.
У меня, однако, другое ощущение. В конце концов, мне особо нечего терять.
Это верно. Хотя…
[Примечание автора: Саманта Сеймур делает паузу, достает сигарету и прикуривает ее дрожащей рукой.]
Простите.
Вы что-то хотели сказать.
Да. Просто чем больше я думаю об этом грустном спектакле, тем больше убеждаюсь, что из воды никто сухим не выйдет. Все замешаны во всем.
Не могли бы вы объяснить?
Поначалу мне все виделось черным и белым. Он хороший, она плохая. Я хорошая, он плохой. Я жертва, он предатель. Он жертва, она предатель. Когда все четко и ясно, это успокаивает.
А потом?
Со временем в картинку начинает проникать серый. К этому моменту большинство людей предают все забвению. Но я не могла позволить себе такую роскошь. Я до сих пор борюсь с этим. И чем дольше я борюсь, тем больше становится серого. А прекратить я не в состоянии.
Отсюда и эта книга?
Возможно… Я надеюсь, может быть, это станет последней главой. В определенном смысле это приводит к некоему разрешению, не правда ли? Вы столкнулись с этим, когда писали «Аромат увядших роз»?

Не знаю. Меня все время спрашивали: «Имело ли это терапевтический эффект?» — а ответить невозможно. Я написал книгу, потом ее напечатали. Нашлись люди, которые ее оценили, другие — не обратили внимания. На этот вопрос нет ответа. Если вы делаете это, чтобы испытать облегчение, я не могу вам его гарантировать.
Я считаю, что попробовать все же стоит. И я искренне заинтересована — надеюсь, вы в этом не сомневаетесь.
Нисколько — но зачем подвергать себя такому испытанию?
Не знаю. Только я чувствую, что так правильно.
Нам, наверное, пора приступать.
Я готова. О, только у меня сегодня мало времени. Приношу свои извинения, но сегодня институт переезжает в новое помещение, мне нужно за всем проследить. С чего начнем?
Наверное, прежде чем попытаться восстановить хронологию событий, вы могли бы рассказать, что за человек был ваш муж.
Это большой вопрос.
Давайте в режиме превью, чтоб у меня в голове сложилась какая-то картина.

Он был совершенно обычным человеком — не для меня, конечно, но он был благопристойным, ответственным, заурядным представителем среднего класса. Он много работал, часто переживал — особенно из-за денег; когда уставал, он становился вспыльчив. Что я могу сказать? Он читал «Дейли мейл» [1] и «Дейли телеграф» [2], но их мировоззрение вызывало у него вопросы. Тем не менее он разделял общий предрассудок, что все катится в тартарары. Он играл в сквош и следил за весом — без особого успеха. Любил детей, любил меня — но время от времени мы все доводили его до исступления. Регулярно. На друзей после работы времени не остается, семейный долг исполнен. Чаще всего часам к десяти он плюхался перед телевизором и часто засыпал под вечерние новости или какой-нибудь нетребовательный фильм, желательно без субтитров. Он читал примерно четыре романа в год, не то чтобы шедевры. Он чувствовал себя немного заезженным. Наверное, он и был немного заезженным. Ездил на «вольво», страховал все что можно. Одежда его особо не волновала — почти все вещи подбирала ему я. Любил выпить бокал вина. Выкурить сигарету. Не желал бросать. Неплохо готовил. Честный, опрятный, озабоченный порядком. Ну и чистотой. Хм. Это все, что мне приходит в голову на данный момент. К тому же он был совершенно не способен на сюрпризы, и в этом свете все произошедшее становится, наверное, еще более удивительным и невероятным. Но в какой-то момент я заметила в нем перемены — думаю, незадолго до того, как все это произошло.

Значит, вы заметили, что он как-то необычно себя вел перед тем, как установил камеры?

Не то чтобы необычно, он просто как будто перестал быть собой.

Был ли некий решающий момент, когда вы заметили в нем перемену?

Конкретный момент указать сложно. Как и все, что происходит, — можно отследить корни в глубоком прошлом, а можно оценить одним взглядом.

Значит, он был несчастлив.

Некоторое время, возможно — несколько лет. Не могу сказать, когда точно, но я заметила в нем перемену. Он стал более зажатым, более капризным. Но моя беременность, наверное, послужила катализатором всему, что последовало. Это стало неожиданностью для всех нас. Мы думали, что это для нас уже пройденный этап. Я очень радовалась. Но Алекс… по нему всегда сложно было сказать. Ему было приятна, но, полагаю, он предвкушал для себя тяжкое бремя. Ну, вы знаете, каково это с маленькими детьми.

Знаю. Но у меня не слишком хорошо получается. Вам нравятся Симпсоны?

Всем нравятся.

Один из моих любимых моментов — когда Барт прибегает к Гомеру и говорит: «Папа, случилось страшное». Гомер бледнеет и говорит: «Твоя мать забеременела?»

[Смеется.] У Алекса, я думаю, была та же реакция. Я знала, что со временем он полюбит ребенка. Но тогда у нас была непростая финансовая ситуация. Я приняла решение уйти из «Джекдоу». Я не хотела, чтобы первые годы жизни моего нового ребенка прошли без меня, как произошло с Викторией и Гаем, что было вынужденным, но все же моим решением. Алекс согласился, но его стал беспокоить груз, который ложился на его плечи. Я, наверное, не слишком старалась ему помочь. Я просто советовала ему разобраться в себе, навести порядок и двигаться дальше. Все мои мысли были о ребенке. Не очень красиво по отношению к Алексу, но что поделаешь. В любом случае, утверждать, что Алекс как-то сразу переменился, было бы чрезмерным упрощением. Он остался прежним — только стал удаляться. Как будто он постепенно куда-то отплывал от нас. Я думаю, ему казалось, что он перестает нас понимать. Дети взрослеют. Жена снова становится кормящей матерью. А сам он превращается вообще непонятно во что.

Во что?
Я могу только предположить, что он стал чувствовать себя неудачником. Это приводило его в ужас.
Сколько ему было лет, когда вы впервые это заметили?
Ему, наверное, было ближе к пятидесяти. Один из «переходных» возрастов.
Кому вы рассказываете!
Вам уж точно далеко до пятидесяти.
Вот за что я люблю пиарщиков.

Нет, правда. Вы не выглядите на пятьдесят. Алекс тоже не выглядел, но он так себя чувствовал. Он был очень красивый мужчина, и, наверное, годы давали о себе знать — шпоры на ногах, отвисший живот, второй подбородок. Стандартный набор для мужчины среднего возраста. Не то чтобы он страдал нарциссизмом, но его внешность была для него источником уверенности. Полагаю, он чувствовал, что его увядание — это какой-то символ.

Конца молодости?

На самом деле, подозреваю, с молодостью он спокойно распрощался задолго до этого. Конец… романтических отношений, может быть. Не в смысле секса. Это не было связано с нашей семейной жизнью. Речь о… жизненной романтике, вот, наверное, о чем он горевал. Об идеалах. О неких потенциальных возможностях — да, возможностях. Жизнь шла… или проходила, а Алекс чувствовал себя все более беспомощным перед лицом… чего? Обстоятельств. Обстоятельства делаются такими непреодолимыми, когда становишься старше. Они так ограничивают. Так принижают. Наверное, потому он и связался с Шерри Томас. Возможно, поэтому он и стал за нами следить. Чтобы ударить по этой… слепой неотвратимости. В чем-то его можно понять. Я сама испытывала нечто подобное. Надо полагать, это нечто общечеловеческое.

Он вообще был верным мужем?
Такт — не самая сильная ваша сторона, верно? Даже после всего, что я пережила?
Простите, если я проявил бестактность. Вы просили меня постараться выявить правду. Этим я и пытаюсь заняться.
Я знаю. Просто это причиняет мне боль. Все это очень болезненно.
Хотите, поговорим на другую тему?
Нет. Нет, все в порядке. Был ли он верен мне? Ну, была, конечно, история с этой женщиной из больницы, но в остальном — да. Всегда. Я в этом уверена.
Женщина из больницы — это Памела Джил? Памела. Его секретарь.
Да.
Вы поверили ему, когда он сказал, что у него ничего с ней не было?
Поверила. Я уже отмечала, что он был человеком высоких моральных принципов. Это звучит странно, с учетом всего, что он натворил, но это так. Потом это его христианство. Он был католиком — не истовым, а либеральным, без публичности, без соблюдения ритуалов. Его вера — или, скорее, то, что от нее осталось, — имела для него большое значение, хотя он никогда не навязывал ее окружающим, да и со мной говорил об этом очень редко. Такой он был скромный. Весь в себе. Поэтому, когда он сказал мне, что поцеловал ее на той вечеринке…
Вечеринке?
В честь двадцатилетия «Гринсайда» — клиники, которую он открыл со своим братом, Тоби. Это было в марте прошлого года.
Вы там были?

Я не смогла пойти. Полли все время просыпалась и требовала молока. От бутылочки отказывалась. Так или иначе, я поверила ему, когда он сказал, что дальше поцелуя дело не пошло. Я так же поверила ему, когда он сказал, что после этого… как мы это назовем? Легкий флирт? В общем, потом она стала ревнива и слезлива, и все это на работе. Ему пришлось уволить ее.

Значит, после того, как он уволил Памелу Джил, она…
Она стала ему угрожать. Что привело к обострению ситуации в целом.
А когда Алексу стукнуло пятьдесят?
Годом раньше, сразу после того, как я поняла, что беременна.
Значит, тогда-то вам стало ясно, что с ним не все в порядке.

Я же говорила: подозреваю, что все это начало разворачиваться задолго до того — если мы все еще ищем «начало». Не то чтобы какие-то симптомы были очевидны. Ничего такого заметного или драматичного. У нас были свои семейные проблемы. Как и у всех. Гай и Виктория входили в сложный возраст — тринадцать и четырнадцать соответственно, — когда ситуация достигла точки кипения. Ну а с рождением Полли…

Ей сейчас сколько — полтора года?

Год и семь с половиной. Ее рождение прибавило стресса. Полли была непростым младенцем, и первые полгода она поднимала нас по три-четыре раза за ночь. Мы оба устали. Алекс находился под все возрастающим давлением на работе.

Что это было за давление?

Наверное, «давление» — не то слово. Однако он, безусловно, испытывал некоторое разочарование. Он не слишком распространялся на этот счет, но я чувствовала. Я думаю, в карьере каждого терапевта есть определенная стадия, когда он понимает, что ему не к чему больше стремиться. Те же жалобы, те же диагнозы, день за днем. Алекс был человек умный. Любознательный, пытливый. Потом было некое… как бы сказать… Наверное, «отвращение» — слишком сильное слово. Многие пациенты докучали ему. Ведь «Гринсайд» — это клиника в бедном районе, и он видел множество отчаявшихся людей. Именно потому он и открыл ее — чтобы помочь этим людям. Но с годами все меньше чувствовал в себе способность помочь им чем-то большим, чем шаблонные рецепты и направления. Его возмущало, что люди видят в нем скорее автослесаря, чем целителя. Потом, его утомлял нескончаемый поток тунеядцев, которым нужен только больничный. Они не слушали его советов и совершенно наплевательски относились к своему здоровью. Это было так: «Я болею, поправьте-ка меня». Они воспринимали себя скорее как клиенты, нежели пациенты. Даже на простую вежливость с ними рассчитывать не приходилось, не говоря уж о благодарности.

Он ждал благодарности?

Он, конечно же, стал бы это отрицать, но я думаю, что ждал.

И его мучило, что благодарности не видно?

Алекса много что мучило. В нем всегда было что-то от мученика. Ведь страдания имеют некую эмоциональную ценность, верно?

Я полагаю, они дают ощущение непререкаемой правоты.

Может быть, я к нему несправедлива. Он был очень милым. Я думаю, он предполагал в себе достаточно благородства, чтобы работать терапевтом просто так, не ожидая благодарности, но я также думаю, что он представлял себе, будто, «делая добро», будет получать более ощутимую отдачу, нежели оказалось, — особенно принимая во внимание доход, от которого он вынужден был отказаться, чтобы оставаться в системе государственного здравоохранения. Он надеялся на отдачу в виде благодарности или доброго отношения. Да. Но не получил ни того ни другого. На самом деле он, наверное, даже раздражал пациентов своим профессиональным знанием и достоинством. Они не любили его, потому что нуждались в нем. Так или иначе, некоторые из идеалов, которым он следовал вначале, подверглись эрозии времени. Кроме того, был еще вопрос его статуса. Я думаю, это тоже его беспокоило.

В каком отношении?
Это связано с тем, о чем я уже говорила. Люди, с которыми он учился, зарабатывали в три-четыре раза больше, чем он. Мы не могли позволить себе отдать детей в частную школу. Дом обветшал. Все стоило огромных усилий.

А в ваших глазах его статус был занижен?
[Саманта Сеймур игнорирует этот вопрос]

За последние двадцать лет уважение к профессии врача в целом как-то повыветрилось. Когда Алекс был ребенком, местный врач был подобен богу: все смотрели на него снизу вверх. Может быть, это ему и было нужно.

Вы полагаете, он потому и стал доктором?

Как знать? Он часто рассказывал мне одну историю. А ему рассказывала его мама. В общем, у него вроде как было любимое домашнее животное — я сейчас уже не припомню, кошка или собака. В общем, любимец заболел, и очень сильно. Мама отнесла его к ветеринару, где ей сказали, что он сдохнет. У него было что-то с головой, опухоль, кажется. Но Алекс — так говорила его мама — вбил себе в голову, что сам поможет зверьку. Он часами сидел возле него, гладил по голове, разговаривал с ним, чесал ему спинку, ласкал его. И знаете что?

Ему стало лучше?
Ему стало лучше. Ну, то есть он не сразу умер. Проковылял еще с годик. Может, это была естественная ремиссия, но мама сказала Алексу, что у него руки целителя.
Так вот почему он стал доктором?

Я не знаю. В кино эту сцену, без сомнения, использовали бы, чтобы показать его «мотивацию». Но у него действительно была некая вера в себя как в целителя.
И он потерял ее?

Я так думаю. В любом случае большинство его пациентов не видели в нем целителя. Ему казалось, что многие его принимают за простака. Он так и говорил. «Простак». «Простофиля». Я помню, как он однажды сказал мне просто так, с бухты-барахты — он просто сел в постели и говорит: «Саманта. Мне скучно. Пиздец, как скучно». А ведь он никогда не ругался. Никогда. Я была поражена. Я спросила, не я ли ему наскучила. Он сказал, нет. Это было нечто большее. Это было, как будто большой черный кит вот-вот его проглотит.

Как Иону?

Он действительно иногда размышлял над библейскими аналогиями. Да, как Иону. Чернота росла внутри его. Я не знала, что сказать ему в утешение.

Что же вы сказали?
Если честно, я тогда не слишком серьезно его восприняла.
Вы думаете, что за всем этим стояла скука?
Да. Да. Конечно. Скука… и возраст. И беспомощность.
Вы уже говорили о беспомощности.

Это то, чего мы больше всего боимся, не правда ли? По крайней мере, я думаю, Алекс боялся этого больше всего. Возможно, в первую очередь поэтому он и стал врачом. Это давало ему чувство власти. И я полагаю очевидным, что тут есть связь с причинами, по которым он втянулся в эти видеозаписи. Это давало ему ощущение могущества, в то время как мир уходил у него из-под ног.

Как еще мир «уходил у него из-под ног»?
Да по-всякому. Дети, конечно.
Не могли бы вы уточнить?

Виктория всегда была его малышкой. Она у нас первая. Он любил ее безумно. Иногда мне кажется, что на его привязанности к ней держался наш брак в самые сложные времена. Они были очень близки. Раньше. Она взрослела. Ей исполнилось четырнадцать, она становилась женщиной, начала пользоваться косметикой, носить короткие топики и мини-юбки — все такое. Ему было сложно это наблюдать. Отношения между отцом и дочерью — это же очень глубокий, примитивный уровень, так? У вас есть дети?

Три дочери.
А старшей сколько?
Достаточно, чтобы я понимал, о чем вы говорите.

Ну вот, пожалуйста. У Виктории появились мальчики. Он и в этом находил проблемы. Нервничал, полагая, будто она втянется в то, к чему еще не готова.

Вы имеете в виду секс?
Да. Не в смысле самого акта, а в смысле того, что он собой знаменует. Что она больше не его. Так что когда они с Мейси…

Мейси Калдер, парень с первой кассеты?

Да. Он хороший мальчик. А вот Алекс его ненавидел, потому что он заходил на территорию, которую Алекс считал своей. Он хотел, чтоб Виктория оставалась чистой. Как и любой отец. Только вот в своем желании защитить ее он зашел, наверное, слишком далеко.

Вы думаете, он так к этому относился?

Без сомнения. Я знаю, некоторые газеты пытались придать этому некий сексуальный уклон, мол, он подсматривал за ней и это его возбуждало, но это чушь. А если его это и возбуждало, то не сексуально. Его возбуждала способность держать ее под неусыпным наблюдением. Это вмешательство в личное пространство, я согласна, это неправильно, но его мотивы не были однозначно дурными.

Верно ли все это в случае с Гаем?

Я уверена, что да, хотя относительно Гая у него были другие опасения. Я понимаю, что это звучит парадоксально, но, как я уже говорила, Алекс очень ценил честность.

При чем тут честность?

Он думал, что Гай ворует. Что, как потом оказалось, имело место. Я всегда говорила ему, что это все паранойя. В определенном смысле мои отношения с Гаем работали как противовес его отношениям с Викторией. Не то чтобы я как-то особенно относилась к Гаю, я одинаково люблю всех своих детей. Однако между Алексом и Викторией сложилась такая близость, что я чувствовала необходимость как-то компенсировать это, поэтому часто принимала сторону Гая. А поверить, что твой собственный сын — вор, не так-то просто. Хотя задним числом я теперь понимаю, что это было очевидно.

И что же он воровал?

Всякую ерунду. Монеты, завалившиеся за диванные подушки. Какие-то мелочи у Виктории — журналы, ручки, диски. Пачку моих сигарет — хотя я не думаю, что он их скурил. Я никогда не знаю, где что, поэтому думала, что просто куда-то не туда положила. Но Алекс всегда был щепетилен, и он с самого начала заподозрил Гая. Я думаю, он делал это, чтобы привлечь внимание, но Алекса ужасно возмущало то, что он может быть нечестным. Я Гая, конечно, защищала. Возможно, я бы защищала его, даже если б знала, что он делает. Но тогда я просто не желала смотреть правде в глаза. Я всегда находила виноватых.

Кого?
Миранду, нашу няню. Или себя, или Вики.
Я полагаю, что желание «посмотреть правде в глаза» и побудило Алекса к первой встрече с Шерри Томас.

В чем-то — да. Полагаю, вы правы. Дело в том, что для Алекса наступил такой момент, когда он почувствовал, что теряет четкость зрения. Он хотел, чтобы все снова сфокусировалось — чтобы в кадр попала я, его дети, он сам. Прежде всего — он сам. Он знал, что, воплощая план действий, который для себя придумал, он может причинить себе боль — я имею в виду эмоциональную, — но вряд ли он думал, что это заденет и нас.

Даже когда он вступил в связь с мисс Томас?
«Вступил в связь»? Я хорошо знакома с жаргоном таблоидов и понимаю, что означает это слово.
Как бы вы сами это определили?
Я думаю, она его околдовала.
В буквальном смысле?

Конечно же нет. Но он переживал сложный момент в жизни, и она этим воспользовалась. У нее был талант находить слабости. В некоем неприглядном смысле — она обладала гениальной способностью видеть людей такими, какие они есть. Она сбила его с пути. Она создала вокруг него ситуацию, из которой он уже не мог найти выход. Она чувствовала его страхи и эксплуатировала их.

Роковая женщина?
Именно что. И как оказалось — в самом буквальном смысле.

[Примечание автора: Саманта Сеймур начинает рыдать. Она прикрывает лицо руками и раскачивается всем телом взад-вперед, потом из стороны в сторону, будто на нее набросились все четыре ветра сразу. Она обхватывает себя, словно ее руки не дадут ей разлететься. Я поднимаюсь со стула, полагая, что должен попытаться ее успокоить, но останавливаюсь в нерешительности. В конце концов, мы едва знакомы. Заметив мое затруднение, она машет на меня рукой, и я сажусь, чтобы дождаться, когда буря стихнет сама собой.]

Миссис Сеймур…
О, это так нелепо. Простите.
Я понимаю. Знаю, вам должно быть непросто. Может, прервемся на время?

Нет, нет, все в порядке. Со мной это случается. На улице, в супермаркете. Сейчас хотя бы в сравнительно приватной обстановке. Давайте продолжим.
Вы уверены?
Прошу вас. Я в порядке. Правда.

[Саманта достает из сумки носовой платок, прочищает нос, кладет платок на место, оглаживает слаксы.]
Давайте тогда поговорим немного о Гае?
Гай… Ну, Гай всегда был чувствительным ребенком. Я знаю, что Алекс считал его строптивым, грубым, эгоистичным. Типичный портрет тинейджера. Но все это потому, что Гай был обижен. Он знал, кого отец больше любит.
Вы полагаете, он воровал, чтобы быть пойманным?
Не знаю. Вероятно.

В одном из газетных интервью вы сказали, что вам казалось, будто ваш муж пристрастился к видеонаблюдению, как к наркотику. Как быстро это произошло?

Практически моментально. У него была склонность к маниям. Он забрался в глубокую пещеру, и ему было сложно выбраться. Например, он жутко мучился, когда бросал курить. Мы оба бросили в начале того года, пообещали друг другу на Новый год, потому что не хотели курить, когда в доме малышка. Он очень страдал. И в доме все должно было быть на своих местах. Он часто называл меня неряхой. Наверное, он был прав. У него все должно было быть чисто-аккуратно, все по полочкам. Он не выносил грязи и беспорядка. А в семье не может царить идеальный порядок. Возможно, он просто по складу характера не был создан для семейной жизни. Иногда он почти признавал это. Слишком много хаоса. Все было недостаточно чисто, недостаточно организованно. Себя он воспринимал как единственную связывающую силу, которая держала нас вместе. Он был убежден, что без него все развалится. Возможно, это оттого, что он чувствовал себя нелюбимым. Нe знаю. Возможно, именно этого он хотел добиться своим последним пристрастием — зафиксировать свою добродетельность.

Нелюбимым кем? Вами?

Всеми нами. Мы, конечно, воспринимали его как нечто само собой разумеющееся. И похоже, что в итоге мы все сговорились и приписали ему роль эдакого фельдфебеля. Мы смеялись над ним у него за спиной. Без гадостей, но выглядело это, наверное, не очень приятно… если смотреть его глазами. Через холодный глаз объектива камеры. Как угодно. Хоть мы и любили его, в наших глазах он был немного похож на высохший источник — ну, вроде короля Лира. Ирония ситуации заключалась в том, что эта его мания произошла от его неуверенности, и ее же она и питала.

Почему?
Потому что сложно поддерживать близкие отношения с человеком, который тебя постоянно отчитывает. Особенно если этот человек еще и неудачник. И потому что сложно любить человека, который лучше тебя.

Простите, пожалуйста, за этот вопрос, но… вы его?..
Что — я его?
Вы его любили?
Как вы можете задавать такие вопросы?
Хорошо. Давайте я задам вам другой вопрос. Вы думали, что он лучше вас?
Вам не стыдно?
Вы ничего не хотите мне сказать? Прошу прощения за вопрос, любили ли вы его.
Это было бестактно.
Хорошо же…

Считал ли он себя лучше нас? У него, безусловно, были высокие стандарты, заставлявшие нас постоянно чувствовать свою вину.

Ну, стандарты со временем понизились, не правда ли?

Я знаю. Но не думаю, что его связь была адюльтером в обычном смысле. Я верила, когда он говорил, что он и женщина по фамилии Томас едва ли касались друг друга. И даже если это так, он все равно, должно быть, испытывал страшные муки совести. Поэтому я не могу винить его. Алекс всегда был так строг к себе. Он, наверное, очень страдал. Но даже когда он изменял мне…

Если вы считаете, что никакого секса не было, можно ли называть это изменой?
В каком-то смысле это даже хуже, чем секс, потому что он позволил Шерри Томас… всех нас изнасиловать.
Это очень сильное слово.

Но не думаете ли вы, что оно самое верное — в данных обстоятельствах? Как бы там ни было, удивительней всего, что я могу найти в себе силы простить его за то, что он допустил ее в наши жизни, позволил ей совершить это насилие. Потому что я подозреваю, у него была сложная мотивация. Ну и конечно, он думал, что я ему изменяю.

Давайте расставим точки над i. В таблоидах, да и просто в газетах на эту тему было много толков. Не могли ли вы «довести» его до этого?

Я с уважением отношусь к вашим стараниям, но не хотела бы это обсуждать.

Будет сложно обойти этот вопрос, рано или поздно мы неизбежно с ним столкнемся.

Я так скажу… И я не хочу, чтобы мне пришлось это повторять. У меня не было связей вне брака. Мои адвокаты уже связались с газетами, в которых высказывались эти голословные обвинения.

И это все? Вам больше нечего сказать?
А этого недостаточно?
Может быть. Но речь идет не только об удовлетворении моего интереса. Публика…
Публика ненасытна. Что бы вы им ни сказали, они хотят еще. Пока не уничтожат вас.
Когда им покажется, что ничего нового они уже не узнают, им наскучит эта история. И тогда они оставят вас в покое.
[Вздыхает.] Мне плевать, что там кто думает. Но именно его подозрения в моей возможной неверности — как, впрочем, и все остальное — и позволили этой женщине забрать над ним неограниченную власть.
И это… что? Снимает часть вины с Алекса?
Я только говорю, что сложно судить поведение, не зная, чем оно было вызвано. И я верю, даже теперь, что Алекс действовал из добрых — по крайней мере, как он себе их представлял — побуждений.
И позволил этой женщине вас всех «изнасиловать»?
Я думаю, ему просто было одиноко, а вы как думаете?
Что думаю я, значения не имеет.


Уважаемые читатели, напоминаем: 
бумажный вариант книги вы можете взять 
в Центральной городской библиотеке им А.С. Пушкина по адресу: 
г. Каменск-Уральский, пр. Победы, 33! 
Узнать о наличии книги вы можете по телефону:
32-23-53.
Открыть описание

1 комментарий:

  1. Из аннотации:"Эта книга — про страсть. Про, возможно, самую сладкую и самую запретную страсть. Страсть тайно подглядывать за жизнью других людей. К известному писателю приходит вдова доктора Алекса Сеймура. Недавняя гибель ее мужа вызвала сенсацию, она и ее дети страдают от преследования репортеров, от бесцеремонного вторжения в их жизнь. Автору поручается написать книгу, в которой он рассказал бы правду и восстановил доброе имя покойного; он получает доступ к материалам полицейского расследования, вдобавок Саманта соглашается дать ему серию интервью и предоставляет в его пользование все видеозаписи, сделанные Алексом Сеймуром. Ведь тот втайне от близких установил дома следящую аппаратуру (и втайне от коллег — в клинике). Зачем ему это понадобилось? Не было ли в скандальных домыслах газетчиков крупицы правды? И кто заразил Алекса Сеймура одержимостью, сводящейся к триаде «секс, ложь и видео»?"

    ОтветитьУдалить

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Новинки on PhotoPeach

Книга, которая учит любить книги